Татьяна снимала с раскладной сушилки кухонные полотенца, когда Сергей произнёс это таким спокойным тоном, словно между делом сообщил, что утром забежит за хлебом.
— Я сегодня у мамы останусь ночевать. От неё до объекта ближе добираться, не придётся в четыре утра подрываться.
Он стоял возле стола, одной рукой листал что-то в телефоне, другой доедал остывшую котлету прямо со сковороды. На кухне смешались запахи жареного лука и средства для посуды. За окном давно стемнело, в доме напротив по одному загорались окна. Самый обычный вечер: не радостный, не плохой, просто такой, каких бывает сотни.
Татьяна даже не сразу обернулась.
— А у неё что-то случилось?
— Да нет, ничего. Просто пока отсюда доедешь, уже весь взбесишься.
Он говорил без спешки, ровно, будто тема была решена заранее и обсуждать там нечего. Снял со спинки стула чистую футболку, которую сам же утром туда кинул, и затолкал её в небольшую спортивную сумку. Татьяна машинально заметила: именно с этой сумкой он обычно уезжал на рыбалку на пару дней. И тут же одёрнула себя. Ну какая, в сущности, разница, какая сумка.
— Может, мне ей позвонить? — спросила она.
— Не надо, я уже предупредил.
Сергей подошёл ближе, коротко коснулся губами её щеки. Движение привычное, почти автоматическое. Не ласковое, но и не холодное. Так он обычно прощался, когда торопился и заранее не хотел никаких длинных разговоров.
— Поздно не засиживайся.
— Угу.
— И верхний замок не забудь закрыть.
— Закрою.
Он обулся, задержался в прихожей, будто пытался вспомнить, не оставил ли чего, потом вернулся на кухню за зарядным устройством. Снова направился к двери. Татьяна сама не поняла зачем спросила:
— А щётку зубную взял?
Сергей усмехнулся.
— У мамы моя лежит.
Входная дверь щёлкнула замком. В коридоре ещё какое-то время держался запах его одеколона, смешанный с холодным воздухом подъезда. Татьяна постояла с полотенцами в руках, потом заставила себя продолжить обычные дела. Включила чайник. Закинула бельё в машинку. Смахнула крошки со стола. Всё шло как всегда, только в квартире будто освободилось лишнее пространство, и эта внезапная пустота неприятно задела внутри. Она сразу же отругала себя. Взрослый человек. Работа. Объекты разбросаны по всему городу. Не мальчишка же, чтобы переживать из-за одной ночёвки не дома.
Более того, через несколько минут она поймала себя на почти спокойном облегчении. Не придётся ждать, пока он придёт в спальню, начнёт ворочаться, выставит будильник на 4:20, а потом в темноте будет греметь кружкой на кухне. Можно лечь поперёк кровати, открыть книгу и помолчать сколько угодно.
Но с книгой не вышло.
В спальне стояла тишина. Только где-то внизу во дворе дважды хлопнула автомобильная дверца. Татьяна полистала новости, посмотрела чужие снимки с моря, написала дочери в чате по поводу зимних сапог для внука. На прикроватной тумбочке светились цифры: 22:47. Она уже почти проваливалась в сон, когда телефон вдруг завибрировал.
Марина Павловна.
Татьяна резко села на кровати.
— Да, Марина Павловна?
Свекровь говорила недовольно, но без паники. Самым обычным, бытовым голосом. Словно речь шла не о сыне, а о молоке, которое обещали купить и забыли.
— Таня, а Серёжа где? Я ему набираю, набираю, а он не отвечает. Картошку сварила, селёдку достала. Думала, хоть нормально поест. Он что, передумал ко мне ехать?
Татьяна не смогла ответить сразу. Внутри будто провернули холодную металлическую ложку.
— В каком смысле — передумал?
— Ну он ведь собирался у меня ночевать. Ты разве не в курсе?
Татьяна поднялась с кровати и зачем-то подошла к окну, хотя за стеклом были только тёмная улица и её собственное отражение.
— Может, задержался где-то.
— Так мог бы сказать. Я уже полчаса ему звоню. Ни трубку не берёт, ни сам не перезванивает. Что за привычка такая. Я бы тогда, может, и не готовила.
Марина Павловна говорила о картошке и селёдке, и именно от этой простоты стало намного хуже, чем если бы она причитала или плакала. Самая обыкновенная, дешёвая, тёплая домашняя еда. А он взял её как прикрытие — так же спокойно, как берёт ключи с полки перед выходом.
— Я ему сейчас напишу, — выдавила Татьяна.
— Напиши. А то я тут сижу, как глупая, не ложусь из-за него.
— Да, конечно.
Она сбросила звонок и несколько секунд стояла неподвижно. Потом открыла переписку с Сергеем.
«Ты где?»
Отправила.
Ответа не последовало. Она успела дойти до кухни, выпить воды из стакана, стоявшего возле раковины, снова протереть и без того чистый стол и опять взять телефон в руки.
Сообщение пришло только минут через сорок.
«Всё нормально, уже поздно. Завтра поговорим».
Ни «извини». Ни «мама звонила?». Ни «так получилось». Ни даже короткой, неуклюжей лжи о севшем телефоне или пропавшей связи. Просто: завтра поговорим.
Татьяна перечитала эти слова несколько раз. Потом набрала:
«Твоя мать ждёт тебя с картошкой».
Стерла.
Написала заново:
«Ты вообще где находишься?»
И это тоже удалила.
Она вернулась в спальню, присела на край кровати, тут же поднялась. Снова пошла на кухню. На столе стояла кружка, из которой Сергей пил чай перед уходом. На дне прилипло коричневое кольцо заварки. Татьяна зачем-то вымыла её и поставила на сушилку.
Около половины первого ночи она набрала Дмитрия, его друга детства.
— Прости, я тебя не разбудила?
— Таня? Нет. Что-то случилось?
— Серёжа случайно не у тебя?
— У меня? Нет. А должен быть?
— Нет, не должен. Просто спросила.
— Таня, что произошло?
— Пока не знаю.
Потом она позвонила Вадиму. Тот тоже ничего не слышал, Сергея не видел и никуда его не звал. Голос у него мгновенно стал осторожным.
— Если что — звони, ладно?
— Угу.
К двум часам ночи Татьяна сидела в тёмной кухне в халате и смотрела не в окно, а в его отражение. В стекле расплывались её силуэт, чайник и светлая вертикальная полоска холодильника. Несколько раз она поднимала телефон, собираясь позвонить Сергею, но каждый раз клала обратно. Она просто не представляла, что скажет, если он вдруг ответит чужим, раздражённым голосом. Или, наоборот, слишком ровным и спокойным.
Под утро она ненадолго задремала на диване в гостиной. Проснулась от сигнала сообщения, когда за окном уже серел рассвет.
«Тань, не начинай с утра. Вечером буду».
Вот это оказалось больнее ночного звонка. Как будто вся прошедшая ночь, ложь про мать, её хождение из комнаты в комнату, звонки друзьям, пустая постель и бессонные часы были чем-то лишним, надуманным. Просто «не начинай».
Она долго смотрела на экран. Потом поднялась, прошла в ванную и остановилась перед зеркалом. Лицо казалось чужим: сероватая кожа, тени под глазами. Татьяна открыла кран, но вода ударила по ладоням таким холодом, что пальцы сразу свело.
На работу она не поехала. Написала, что возьмёт день удалённо, хотя ни о каких рабочих задачах думать уже не могла. Сварила кофе и так и оставила чашку нетронутой. В девять утра она позвонила своей подруге Ирине.
— Ты где сейчас?
— Дома. А что?
— Можешь выйти минут на тридцать?
— Могу. Куда подойти?
Они встретились в маленькой кофейне возле рынка. Там всегда пахло свежими булками и мокрой одеждой: люди забегали с пакетами, грелись недолго и уходили дальше. Ирина пришла в тёмной куртке и даже шарф не сняла, будто тоже рассчитывала управиться за полчаса.
Сначала Татьяна рассказывала спокойно. Как Сергей сказал, что едет к матери. Как потом позвонила Марина Павловна. Как ночью пришло это сухое сообщение. Но когда она дошла до картошки и селёдки, голос всё-таки сорвался и предательски дрогнул.
— Понимаешь, дело ведь даже не в том, что он где-то болтался. А в том, как легко он врёт. Свекровь сидит дома, варит ему ужин, ждёт. А он, выходит, вообще не собирался к ней ехать?
Ирина слушала молча и не перебивала. Только слишком долго мешала сахар в стакане, и ложка всё звякала о стекло.
— Самое мерзкое знаешь что? — Татьяна уставилась в бумажную салфетку. — Я всю ночь сама же придумывала ему оправдания. Может, телефон разрядился. Может, к другу заехал. Может, не успел предупредить. Я уже сама себе противна стала.
— Потому что ты всегда сначала ищешь людям оправдание, — тихо сказала Ирина.
— Спасибо, очень приятно услышать такое с утра.
— А что, мне тебя обманывать?