— Ты ведь сперва каждому находишь нормальную, человеческую причину, — сказала Ирина. — А уже потом до тебя доходит, что с тобой просто обращались как с дурой.
Татьяна болезненно скривилась. Сказано было жестко, почти без жалости, зато — прямо в больное место.
— И что теперь? — спросила она глухо.
— Сейчас не бросайся на него с голыми обвинениями.
— Это как?
— Вот так. Если он переступит порог, а ты сразу начнешь: где был, почему наврал, почему не отвечал, — он тебе за пять минут накидает три разных объяснения. Коллега, объект, телефон сел, батарея умерла, к матери не поехал, потому что поздно, тебя будить не хотел. А потом еще сделает вид, что это ты всё раздула. И к вечеру ты уже сама начнешь сомневаться, не перегнула ли палку.
— То есть мне просто сидеть и молчать?
— Нет. Тебе надо понять, есть ли там кто-то еще.
Татьяна резко отвернулась к окну, будто там было что-то важное.
— Мне даже думать об этом противно.
— Противно должно быть не тебе, — ответила Ирина. — Но от твоего стыда он вернее не станет.
Некоторое время они обе молчали. За стеклом кафе какая-то женщина в яркой вязаной шапке спорила с продавцом цветов из-за сдачи. Ирина сделала глоток кофе и уже мягче добавила:
— Если кто-то есть, лучше узнать это до разговора. Иначе он снова всё сведет к твоей подозрительности, своей усталости и тому, что ты якобы сама себе придумала беду.
В квартиру Татьяна вернулась раньше, чем обычно. На кухне и без того было чисто, но она всё равно принялась протирать столешницу, переставлять чашки, выравнивать полотенце на ручке духовки. Яблоки из шуршащего пакета переложила в стеклянную вазу. Поставила кастрюлю с супом на плиту. Разобрала продукты, которые вчера оставила в пакетах «на потом».
Руки делали обычные вещи, а в голове ходила по кругу одна и та же липкая мысль: может, она правда всё накрутила. Может, Сергей сейчас придет, скажет что-нибудь простое и будничное, и ей станет мучительно стыдно — за бессонную ночь, за звонки, за разговор с Ириной, за собственную фантазию.
Сергей появился около половины восьмого. Лицо у него было такое, с каким человек возвращается после тяжелого дня и заранее не желает никаких разговоров: усталое, злое, закрытое.
— Есть что-нибудь поесть? — бросил он, снимая обувь у порога.
Татьяна стояла возле мойки и вытирала тарелку, хотя та уже давно была сухой.
— Суп есть.
— Налей.
Он сел за стол и ел торопливо, почти не поднимая глаз. А потом заговорил сам, не дожидаясь ее вопросов:
— Вчера у коллеги задержался. По работе завал. Телефон разрядился. Потом уже поздно стало, к матери ехать смысла не было. Тебе ночью писать не хотел.
Объяснение складывалось неровно, с зазорами, будто он на ходу подбирал детали. Сначала коллега. Потом работа. Потом севший телефон. Потом забота о ней — не хотел тревожить среди ночи.
Татьяна слушала спокойно. Не перебивала. Только один раз спросила:
— У какого коллеги?
— Ты его не знаешь.
— Ясно.
Он поднял на нее взгляд.
— Что тебе ясно?
— Ничего.
Ее ровный тон раздражал его еще сильнее, чем крик. Это было видно по тому, как он сжал ложку.
— Давай без спектаклей, ладно? Я сам полночи не спал.
— Конечно.
— Что «конечно»?
— Конечно, без спектаклей.
Сергей недовольно хмыкнул, отодвинул тарелку и ушел в ванную. Через минуту за стеной зашумела вода.
Его телефон остался на тумбочке в прихожей. Экран то загорался от уведомлений, то снова темнел. Татьяна стояла на кухне, слышала шум душа и вдруг отчетливо поняла: назад дороги уже нет. Еще утром можно было убедить себя, что всё это глупости. Еще час назад можно было отступить. Теперь — нет.
Она подошла к тумбочке и взяла телефон. Пальцы стали холодными, будто чужими. Код она знала. Сергей никогда не прятал его, и раньше это даже казалось ей признаком честности. Мол, если человеку нечего скрывать, телефон спокойно лежит где попало. Господи, как удобно было в это верить.
Она открыла последние переписки. Рабочий чат по объекту. Мать. Брат. Ниже — контакт с названием «Сантехник».
Татьяна уставилась на это слово.
У них ничего не протекало. Никакого мастера они не ждали. Смеситель в ванной Сергей сам менял еще зимой.
Она нажала на чат.
Сначала сообщения выглядели почти буднично. «Доехал?» — «Да». Потом: «Не пиши пока». — «Почему?» — «Он дома». Следом фотография стаканчика кофе на панели машины. Потом: «Вчера было хорошо». Потом: «Ты точно завтра сможешь?» Потом белое сердечко. Не красное — белое. Какая, в сущности, разница, какого оно цвета, если бьет всё равно под дых.
Татьяна листала выше, всё быстрее и быстрее. Даты, утренние сообщения, вечерние договоренности, короткие фразы, чужая нежная интонация, которая не должна была жить в телефоне ее мужа. Это была не одна случайная ночь. Не пьяная ошибка. Не минутная слабость. Месяц. Возможно, больше, если часть переписки он успел стереть.
И вдруг по обрезанному селфи, по маникюру, по кольцу на указательном пальце, по маленькой аватарке возле голосового сообщения она поняла, кто это.
Оксана.
Та самая Оксана из бухгалтерии, которую Татьяна видела на общем фото. Светлые волосы, крупные серьги, громкий смех, от которого все оборачивались. Однажды она была вместе с ними в ресторане на Дне строителя, когда разрешили приходить с семьями. Татьяна тогда еще заметила, что Оксана слишком легко касается Сергея — хлопает по плечу, наклоняется близко, смеется ему прямо в лицо. И тут же сама себя одернула: мол, не выдумывай, просто молодая, общительная, у них на работе все так.
В ванной стихла вода.
Татьяна не положила телефон обратно. Она вернулась на кухню и остановилась посреди комнаты, держа его двумя руками, как что-то грязное и опасное.
Сергей вышел из душа в шортах, с полотенцем на шее.
— Ты что…
Он увидел у нее в руках телефон и осекся.
— Ты у матери ночевал? — спросила Татьяна тихо. — Или у своего сантехника?
Голос ее был почти ровным, не громким. И от этого вопрос прозвучал страшнее, чем если бы она закричала.
Сергей дернулся.
— Ты копалась в моем телефоне?
— Не уходи в сторону. У матери? Или у сантехника?
— Тань, ты вообще…
— Я всю ночь думала, что с тобой могло что-то случиться. А ты, как оказалось, был очень занят.
Он шагнул к ней.
— Дай сюда.
— Не трогай меня.
Вот тут голос сорвался. Всё прорвало разом: злость, унижение, бессонная ночь, его «не начинай», картошка у свекрови, шум воды за стеной, это белое сердечко в переписке.
— «Не пиши пока». «Вчера было хорошо». «Ты точно сможешь». Это ты так у матери ночевал?
— Тише.
— Не смей мне говорить «тише».
Слова посыпались уже без порядка.
— Ты месяц смотрел мне в лицо и врал? Приходил домой, ел, спал рядом, рассказывал про объекты, а сам жил вот этим? Я тебе рубашки гладила, а ты ей писал: «Не пиши пока»?
Он попытался встретиться с ней взглядом, но у него не вышло.
— Это не совсем то, что ты…
— Не произноси эту дрянь!
Сергей выдохнул и опустил голову. Словно только сейчас до него окончательно дошло: отвертеться не получится.
— Да. Есть.
— Что есть? Говори нормально.
— Мы переписывались.
— Месяц? Вы просто переписывались?
— Потом… встретились.
— Потом? Когда именно потом? Пока я твоей матери звонила?
— Тань…
— Не «Тань». Ты свою мать втянул в эту ложь. Она сидит, картошку варит, думает, сын к ней едет. Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю?
Он провел ладонью по лицу.
— Я не хотел, чтобы всё так вышло.
— Как «так»? Чтобы я узнала?
Он промолчал.
Татьяна швырнула телефон на стол. Он скользнул по клеенке и с глухим стуком ударился о сахарницу.
— Кто она, я и без твоих признаний вижу. Оксана с работы. Ты совсем уже ничего не соображаешь? Она же у нас на общем празднике сидела, я ей салат накладывала.
Сергей поднял голову.
— Не надо сейчас…
— Что не надо? Мне не надо? Тебе, значит, можно месяц устраивать себе вторую жизнь, а мне нельзя произнести это вслух?
Он резко сел на табурет, будто ноги внезапно перестали держать.
— Я не собирался разрушать нашу семью, Тань.
Эта фраза оказалась особенно отвратительной. Слишком удобная. Мягкая. Почти благородная на вид.
— Конечно, не собирался, — сказала Татьяна, уже захлебываясь слезами. — Зачем разрушать? Тут семья, квартира, суп, чистые полотенца. А там Оксана, белые сердечки и «не пиши пока». Очень удобно. Устроился ты прекрасно.
Он посмотрел на нее. В его глазах смешались раздражение, усталость и какая-то жалкая надежда, что разговор еще можно заговорить, смягчить, переждать, пересидеть.
— Это всего месяц, Тань. Не десять лет.
— Спасибо огромное. Сразу легче стало.
— Я сам не понял, как…
— Даже не начинай. Только не это. Ты всё прекрасно понял. Ты даже имя «Сантехник» придумал.
Она плакала, но злость не уходила. Наоборот, она словно распирала грудь и мешала дышать.
— У нас дома ничего не течет. Кроме тебя.
Сергей нервно дернул уголком рта, будто хотел усмехнуться, но тут же понял, насколько мерзко это выглядит.