— Мне без разницы, как это звучит. Мне нужно, чтобы до тебя наконец дошло.
Сергей откинулся на спинку стула, будто устал держаться прямо.
— И куда, по-твоему, я должен податься?
— К матери, если она захочет тебя принять. К брату. Сними комнату, квартиру — что угодно. Это уже твоя задача.
— А если я не собираюсь уходить?
— Тогда будем существовать в одной квартире по расписанию, как чужие люди. И очень скоро я вообще перестану отвечать тебе. Ты правда этого хочешь?
Он не нашёлся что сказать.
Татьяна выдержала паузу и добавила:
— Есть ещё второе. Ипотека.
— При чём здесь сейчас ипотека?
— При том, что это и есть наша реальность. Ты мне изменил не в красивом фильме и не где-то на отдыхе, где потом можно сесть в самолёт и забыть. Ты сделал это в нашей обычной жизни. Где есть квартира, платёж десятого числа, общая кухня и счета.
У Сергея напряглись скулы.
— Я не собираюсь отказываться платить.
— Отлично. Значит, завтра переводишь свою часть.
— Завтра не получится, у меня там…
— Серёжа, не надо. Пожалуйста, только не начинай сейчас объяснять, как у тебя всё запутанно. На Оксану у тебя находились и время, и деньги.
Её имя будто ударило его по лицу сильнее, чем все вчерашние обвинения.
— Не произноси её имя.
— Почему? Рядом со мной оно звучит особенно противно?
— Потому что это мерзость.
— Мерзостью было записывать её как «сантехник» и прятать от меня.
Он резко поднялся, прошёлся по кухне из угла в угол, потом снова сел, как будто ноги больше не держали.
— Ты сейчас хочешь меня окончательно добить?
— Нет. Я хочу, чтобы хотя бы теперь между нами не было тумана.
Они разговаривали ещё долго. Беседа то срывалась в резкость, то снова становилась почти деловой, сухой, как обсуждение коммунальных платежей. Сергей всё время возвращался к одному и тому же: он не хотел разрушать семью, всё будто само зашло слишком далеко, ему тоже тяжело, он тоже мучается. Татьяна уже не повышала голос. Кричать было проще вчера, когда всё только обвалилось. Сегодня боль стала тише, но от этого — острее и честнее.
— Мне не важно, плохо тебе или нет, — сказала она наконец. — Вернее, нет, важно. Ты всё ещё не посторонний человек. Но это ничего не исправляет.
— То есть это конец?
— Я не сказала «конец». Я сказала, что как раньше уже не будет.
На следующий вечер он уехал к брату. Собирался молча, суетливо, будто боялся задержаться в каждой комнате дольше лишней секунды. Взял не чемодан, а дорожную сумку и какой-то пакет. Татьяна стояла у двери спальни и наблюдала, как он вытаскивает свои вещи. Со стороны это выглядело так, словно он не уходил, а на время перекладывал часть себя в другое место.
— Ключи оставлю, — произнёс он.
— Оставляй.
— За остальным потом заеду.
— Заедешь.
Дверь закрылась. Квартира не стала пустой сразу. Она стала неправильной. Как будто кто-то сдвинул один большой шкаф, и из-за этого вся привычная расстановка перекосилась.
Первые дни оказались самыми нелепыми. Татьяна ловила себя на том, что по привычке достаёт две чашки, ставит их на стол и только потом убирает одну обратно. Прислушивается к шагам в подъезде, когда кто-то поднимается по лестнице. Хочет написать ему какую-нибудь бытовую мелочь: купи лампочку, позвони маме, ты оставил документы. И каждый раз останавливала себя на полуслове.
К Марине Павловне она всё же поехала на третий день. Не из жалости и не из желания что-то выяснять. Просто свекровь сама позвонила и сказала:
— Приезжай. Я хочу выпить с тобой чаю. Без него.
В квартире у свекрови пахло свежим супом и стиральным порошком.
— Я перед тобой виновата, — сказала Марина Павловна, разливая чай по чашкам. — Не потому, что знала. Я не знала. А потому, что не спросила тебя сразу, что у вас происходит.
— Вы здесь ни при чём.
— Не говори так. Он ведь мной прикрылся, выходит. А я сидела, как последняя дура, и ничего не понимала.
Татьяна опустила взгляд в чашку.
— Вы его к себе пустите?
— Нет, — неожиданно твёрдо ответила Марина Павловна. — Ему полезно пожить с последствиями самому.
Татьяна подняла на неё глаза.
— Он сейчас у брата.
— Вот пусть у брата и остаётся.
Некоторое время они молчали. Чай остывал, ложечка лежала на блюдце, за окном медленно темнело.
Потом свекровь произнесла:
— Только ты не совершай одну ошибку.
— Какую?
— Не начинай слишком быстро его жалеть. Он всю жизнь на этой жалости и выезжает.
Татьяна почти усмехнулась. Слышать такое от его матери было странно. Но ещё страннее было понимать, что она, возможно, права.
Спустя неделю Сергей позвонил и предложил встретиться не дома, а на парковке у торгового центра, в машине. Словно квартира уже стала местом, где им нельзя говорить без лишних ушей.
Он выглядел измученным и как будто постаревшим за несколько дней. Раньше Татьяна при виде такого лица сразу внутренне бросалась спасать, поддерживать, вытаскивать. Теперь это движение внутри не возникло.
— Я с ней больше не общаюсь, — сказал он.
Татьяна посмотрела на него спокойно.
— И?
— Ничего. Просто говорю.
— Это должно что-то изменить?
— Не знаю. Может быть.
— Во мне — нет.
Он замолчал.
— Ты правда думаешь, что всё только из-за Оксаны? — спросила Татьяна. — Нет. Дело в том, как ты умудрялся жить сразу в двух местах. Как врал про мать. Как утром пришёл домой и ещё написал мне: «Не начинай».
— Я тогда сам не понимал, что надо писать.
— Зато как жить так, чтобы я ничего не узнала, ты понимал прекрасно, Серёжа.
Он опустил голову на руль.
— Я всё испортил.
— Да.
Она сказала это без злости, почти ровно. И именно поэтому слово прозвучало тяжелее любого крика.
Через две недели им пришлось встретиться у нотариуса. Не из-за развода — до этого они ещё не дошли, — а по поводу доверенности на машину. Татьяна сидела рядом с ним на жёстком стуле в коридоре и думала, как же быстро человек из «мужа» превращается в «вопрос по документам».
Вечером, вернувшись домой, она открыла шкаф в спальне. На верхней полке всё ещё лежала его старая футболка. Он её не забрал. Серая, растянутая у воротника, домашняя. Та самая, в которой он любил спать по воскресеньям.
Татьяна достала её, на секунду прижала к лицу — и тут же разозлилась на себя. Потому что хорошее никуда не исчезло. Оно осталось. И именно это делало всё ещё больнее.
Футболку она не выбросила. Аккуратно сложила и убрала в дальний ящик.
Ночью ей снова написала Ирина:
«Как ты?»
Татьяна ответила не сразу. Долго смотрела на экран, потом набрала:
«Сижу и считаю, во сколько обходится жизнь после лжи».
Ирина почти сразу перезвонила.
— Ну и сколько?
— Дорого.
— Зато теперь считаешь правильно.
К концу месяца Сергей приехал забрать остальные вещи. Появился без сумки, с пустыми руками. И почему-то это насторожило Татьяну сильнее, чем если бы он пришёл с коробками и пакетами.
— Я только возьму своё, — сказал он.
— Бери.
Он передвигался по квартире тихо, открывал шкафы осторожно, как человек, который пришёл в гости и боится задеть чужое. В спальню вошёл и остановился возле кровати.
— Ты всё ещё закрываешь замок на ночь? — спросил он.
— Да.
— Понятно.
Татьяна стояла в коридоре и смотрела, как он складывает ремень, футболки, бумаги. Потом он задержался у комода, будто не помнил, что ещё нужно взять.
— Это твоё, — сказала она и протянула ему зубную щётку, оставленную в ванной.
Сергей взял её, посмотрел на щётку, потом на Татьяну и вдруг произнёс:
— Тань, я бы всё отдал, чтобы вернуть тот вечер назад…
— Не тот вечер. Месяц. И не вернуть, а не делать.
Он кивнул. Ответить было нечего. Снова.
Когда за ним закрылась дверь, Татьяна прошла в спальню и открыла тумбочку с его стороны. Внутри остались только зарядное устройство без провода и старая квитанция из шиномонтажа. Квитанцию она выбросила. Зарядку положила в коробку, где лежали ненужные кабели, переходники и прочие вещи, которые непонятно зачем хранятся годами.
Перед сном она обошла квартиру. Погасила свет на кухне, закрыла окно в гостиной, проверила замок и вернулась в спальню. На второй половине кровати ровно лежала подушка. Его подушка. Сначала Татьяна унесла её на диван, но потом, меняя постельное бельё, зачем-то вернула обратно.
Она остановилась и долго смотрела на неё.
Потом взяла подушку обеими руками и вынесла из комнаты. Отнесла в кладовку, положила сверху на коробку с новогодними игрушками и плотно закрыла дверь.
Вернувшись, она легла поперёк кровати — почти так же, как в ту первую ночь, ещё до звонка свекрови. Только теперь Татьяна уже не ждала, что кто-то вернётся, сядет рядом и объяснит всё одной простой ошибкой.
За стеной у соседей глухо бормотал телевизор. В ванной один раз капнул кран. И в этой обычной ночной тишине стало ясно новое правило: пустое место рядом с ней теперь не временное.
И подушки там больше не было.