Тридцать один год Артём казался мне человеком, в котором я знала каждую трещинку, каждую привычку, каждый вздох. Будто прозрачное стекло: смотри — и всё видно. Но в этом стекле была одна тёмная полоса. Раз в году, в декабре, всегда в одни и те же дни, он доставал небольшую дорожную сумку, молча складывал вещи, целовал меня в висок и произносил одно и то же: «Я скоро». После этого исчезал ровно на неделю. Куда — не говорил никогда.
Я ведь не наивная девочка и не слепая жена. За эти годы я перебрала в голове всё, что только можно. Сначала думала: женщина. Потом убеждала себя, что, может, у него какие-то долги, старая беда или мужское дело, в которое он не хочет меня втягивать, чтобы не тревожить. Однажды я всё-таки не выдержала. Накануне его отъезда открыла сумку. А внутри — ничего особенного: тёплые носки, бритвенный станок, термос, пакетик леденцов, которые он сам терпеть не мог, и коробка конфет, аккуратно завёрнутая в газету. Ни записки, ни адреса, ни малейшей подсказки. Я подержала эту коробку в руках, потом положила обратно точно так же. Спросить не смогла. Страшно было услышать правду.
Так мы и прожили жизнь. Одиннадцать месяцев в году Артём принадлежал дому: был рядом, заботился, улыбался, чинил соседям краны, помнил, какой чай я люблю и сколько сахара не кладу. А один месяц будто отнимал у меня целую неделю. Она была не моя. Я научилась просто пережидать эти дни, как пережидают затяжной дождь за окном.
Если бы кто-то знал, как я выучилась их переносить. Я мыла окна, хотя они и без того сияли. Звонила сестре в Полтаву и могла часами болтать о рассаде, о погоде, о всякой ерунде — лишь бы не слышать тишину пустой квартиры. Ночью ложилась на его сторону кровати, потому что без него простыня там казалась ледяной. А вечерами садилась возле телефона и ждала.
Он звонил всегда один раз — на третий день. Голос у него был усталый, но мягкий, родной: «Иринка, всё хорошо, я скоро». И почти сразу клал трубку, словно боялся, что я успею задать тот самый вопрос. А я молчала. Ещё минуту держала трубку у уха, слушала короткие гудки и шептала в пустую комнату: ну ладно, не хочешь — не говори.
В остальные-то месяцы он был таким, что грех жаловаться. Ночью я сброшу одеяло — он проснётся, поднимется и укроет меня, будто ребёнка. Приду с базара с тяжёлыми сумками — он уже у калитки, отбирает всё из рук и ворчит, что я опять себя не жалею. За тридцать один год ни разу не сказал мне грубого слова. И всё равно эта декабрьская неделя сидела во мне занозой. Как сучок в гладкой доске. Я любила его до беспамятства, но до конца так и не знала. Оказывается, и такое бывает: прожить с человеком почти всю жизнь и не открыть одну-единственную дверь, потому что самой страшно взяться за ручку.
В тот декабрь Артёма уже не было. Он умер в ноябре.
Сердце остановилось ночью, во сне. Тихо — как он и жил, без шума, без жалоб, без лишних слов. Я проснулась, а рядом лежал уже не мой муж, а тишина после него. И первое, что пришло мне в голову, простите меня, было не про похороны и не про то, как жить дальше. Я подумала: теперь я уже никогда не узнаю, куда он ездил.
Сорок дней я будто просто существовала — вставала, садилась, дышала, отвечала людям невпопад. А когда наступили те самые декабрьские числа, внутри словно щёлкнула какая-то пружина. Я открыла его шкаф, достала ту самую сумку, и руки сами начали складывать вещи: носки, термос, леденцы, которых он не любил, коробку конфет в газетной бумаге — всё так, как делал он.
Я не знала, куда мне нужно ехать. Знала только день, когда Артём всегда уходил из дома, и вокзал, с которого он обычно уезжал. Я, Ирина, шестидесяти двух лет, женщина, которая одна дальше дачи почти никогда не выбиралась, впервые решилась пойти по его следу.