На следующий день я добралась до вокзала и остановилась перед огромным табло, растерянно глядя на бегущие строки.
Выручила меня случайность — и пожилая женщина в кассе. Я, запинаясь, описала ей Артёма: высокий, спокойный, в кепке, каждый декабрь, много лет подряд, покупал билет примерно в одни и те же даты. Кассирша сощурилась, словно доставала из памяти давно знакомое лицо.
— А-а, этот… молчаливый такой? В кепке? Конечно, помню. Он всегда до Сум брал, а там пересаживался на пригородный. В Бучу, кажется. Каждую зиму, будто по расписанию. Хороший был человек, не забывал нас — конфеты приносил.
Она произнесла: «был». И от этого короткого слова у меня внутри всё оборвалось. В тот миг я вдруг ясно поняла: на вокзале о моём муже знали больше, чем я за последнюю неделю его жизни узнала о нём сама.
Я купила билет до Сум и отправилась вслед за Артёмом, будто героиня какого-нибудь детективного романа. Только сердце у меня стучало не от любопытства, а от липкого, тяжёлого страха. Что ждёт меня там? Женщина, о которой я не знала? Дети? Чья-то могила? За окном стояла чёрная декабрьская ночь, мимо тянулись редкие огни, и я повторяла про себя: «Ирина, что бы ни открылось, вы прожили вместе хорошую жизнь. Этого у тебя никто не заберёт».
В Сумах я пересела на старенькую пригородную электричку, которая дребезжала на каждом стыке рельсов. Буча встретила меня снегом, пустой платформой и таким ветром, что он сразу полез под воротник. Куда идти дальше, я не представляла. Стояла одна с сумкой в руках посреди незнакомого белого пространства и чувствовала себя совершенно беспомощной.
Из маленькой служебной будки вышла женщина в оранжевом жилете. Видно было, что она обходчица.
— Вам куда, мамаша? — окликнула она. — Тут недолго и замёрзнуть.
Я сама не поняла, почему сказала именно так:
— Я ищу место, куда приезжал один мужчина. Высокий, в кепке. Артём. Он бывал здесь каждый декабрь.
Женщина медленно опустила фонарь. Несколько секунд она просто смотрела на меня, а потом спросила почти шёпотом:
— Артём?.. А вы ему кто будете?
— Жена, — ответила я.
И только тогда, впервые за всю дорогу, у меня прорвались слёзы.
— Я его жена. Он умер в ноябре. А я… я тридцать один год не знала, куда он ездит.
Обходчица подошла ближе и неловко, по-чужому, но очень крепко обняла меня за плечи. От её жилета пахло соляркой, морозом и мокрым снегом.
— Пойдёмте, — сказала она уже мягче. — Я провожу. Это недалеко. Только вы не бойтесь заранее. Там ничего дурного нет. Там, наоборот, хорошее.
Мы пошли по скрипящему снегу вдоль тёмных домов. Она говорила, а я слушала и всё не могла заставить себя поверить.
Оказалось, в Буче был детский дом — небольшой, всего на три десятка ребят, из тех мест, куда зимой добраться бывает непросто. И много лет подряд, каждую зиму, туда на неделю приезжал один и тот же тихий мужчина. Привозил детям леденцы, коробки конфет, чинил всё, что попадалось под руку: табуретки, дверные ручки, игрушки, старые краны. Руки у него, говорили, были золотые. А перед Новым годом он переодевался Дедом Морозом и вместе с ребятами водил хороводы вокруг ёлки.
Он приезжал не от фонда, не от учреждения, не по чьей-то просьбе. Сам. За свои деньги покупал подарки, сам оплачивал дорогу, а ночевал в маленькой комнатке при котельной, чтобы директору не пришлось тратиться на гостиницу. И строго просил никому о нём не рассказывать. Говорил: пусть дети верят, что Дед Мороз на самом деле существует.
— Но почему именно сюда? — спросила я, чувствуя, как дрожит голос. — Почему в детский дом?
Обходчица не сразу ответила.
— Потому что он сам отсюда, — наконец произнесла она. — В этом детдоме вырос. Родни у него почти не было: отца не знал, мать одна тянула, а потом заболела и умерла, когда он ещё мальчишкой был. Так он и оказался здесь. А Татьяне Павловне он однажды объяснил, почему возвращается именно в декабре.