— Однажды в декабре, — передала она его слова, — меня здесь пожалели: дали конфету, согрели и сказали, что я не лишний на этом свете. Вот я теперь и возвращаюсь — отдавать. Пусть хотя бы один ребёнок перед праздниками почувствует, что он кому-то нужен.
Я так и застыла посреди улицы. С неба медленно валил тяжёлый, пушистый снег.
Тридцать один год рядом со мной жил Артём. Мой Артём, который никогда толком не говорил о своём детстве. Всегда отмахивался: мол, что там вспоминать, сирота как сирота, ничего особенного. Я была уверена: молчит, потому что до сих пор больно. А оказалось — он молчал не из-за боли. Он просто делал. Не выставлял своё прошлое напоказ, не берёг его как незаживающую рану. Он переплавил собственную беду во что-то светлое и каждый декабрь, молча, без лишних слов, без меня, привозил это тепло чужим детям. И даже мне не хотел открываться, потому что добро, о котором трубят вслух, для него будто теряло правду.
Татьяна Павловна, директриса детдома, оказалась женщиной уже немолодой, с уставшими глазами и таким лицом, на котором сразу видно: много пережито, но сердце не очерствело. Когда я вошла к ней и назвала себя, она вдруг прижала ладони к груди, словно узнала родного человека.
— Так это вы Ирина? — тихо сказала она. — Артёмова Ирина? Он ведь вас всё время вспоминал. Всё говорил: «Вернусь домой, к Иринке, она там без меня, наверное, скучает». Мы были уверены, что вы в курсе. Думали, вы вместе это придумали…
— Нет, — ответила я, и голос мой прозвучал чужим. — Он мне ничего не рассказывал. За все тридцать один год.
И именно тогда, кажется, случилось то, ради чего меня вообще привело в эту Бучу.
Из-за двери в коридоре начали выглядывать дети. Маленькие, настороженные, в растянутых свитерах, с любопытными глазами. Один мальчишка, лет семи, вытянул шею и громким шёпотом спросил:
— А Дед Мороз в этом году приедет?
В комнате сразу стало так тихо, будто кто-то выключил весь мир. Татьяна Павловна отвернулась к окну. А я стояла и чувствовала, как внутри у меня всё рушится и встаёт на другое место. Не приедет в этом году Дед Мороз. И больше никогда не приедет. Мой Дед Мороз лежит теперь на городском кладбище под мокрым снегом, а здесь, в занесённой метелью Буче, тридцать детей будут ждать его до последнего.
И вдруг я услышала собственный голос:
— Приедет.
Татьяна Павловна резко обернулась.
— Приедет, — сказала я уже увереннее. — Только немного другой. Не такой, как раньше. Но обязательно приедет. Я ведь привезла его сумку. Артём оставил её мне, видите?
Я раскрыла ту самую сумку. Вынула пакетик леденцов — он сам их терпеть не мог, зато всегда вёз детям. Потом достала коробку конфет, аккуратно завёрнутую в старую газету, и положила всё на стол. И только в этот миг поняла, зачем столько лет покупала и откладывала сладости, сама не зная для чего. Руки, выходит, догадались раньше головы.
Всю ту неделю я прожила в маленькой комнатушке при котельной, где останавливался мой муж. Узкая кровать, электрическая плитка, на гвозде — его старая ватная куртка. Он держал её здесь на всякий случай, и она всё ещё пахла им: табаком, холодом, дорогой. Я помогала мыть полы в столовой, чинила детские варежки, вечером читала малышам сказки перед сном.
Была там одна девочка — Маша, лет восьми. Тихая до невозможности, словно мышонок: всё жалась к стене и почти не разговаривала. Татьяна Павловна предупредила шёпотом: мол, она недавно у нас, ещё не пришла в себя, не торопите её, сама потянется, когда сможет. Я и не приставала. Просто села неподалёку с иголкой и нитками и стала негромко, будто для себя, рассказывать, как мы с Артёмом на даче сажали клубнику. Как он прятал от меня самые большие ягоды, а потом тайком подкладывал их мне в чашку и был уверен, что я ничего не замечаю. Маша слушала долго, не поднимая глаз, а потом осторожно положила мне на колени свою дырявую варежку и едва слышно спросила:
— И мою можно?