— Наталья, ты, главное, не вздумай сразу нервничать.
Лидия Павловна стояла прямо посреди прихожей, а за ней до самого зеркала выстроились коробки. Я насчитала девять. Все перемотаны скотчем, на каждой крупным маркером выведено: «кухня», «бельё», «зима».
— Я свою квартиру продала, — сообщила она так буднично, будто речь шла о старой табуретке. — Теперь буду у вас жить.
Я застыла с пакетом сливок в одной руке и кондитерским мешком в другой. Только вернулась из магазина: в духовке как раз остывали коржи, а к завтрашнему дню у меня был заказ — юбилейный торт на пятьдесят человек.
— В каком смысле продали? — наконец выдавила я.
— В самом обычном. Через агентство. Покупатели нашлись быстро, за три недели всё оформили.
Из комнаты вышел Андрей и остановился рядом с матерью. По его лицу я сразу поняла: он услышал об этом ровно в ту же секунду, что и я.
— Мам, ты это серьёзно?
— Андрей, мне уже шестьдесят четыре. Одна в однокомнатной, четвёртый этаж, лифта нет. И что мне там делать? — Лидия Павловна равнодушно повела плечом и прошла на кухню, словно вопрос был исчерпан.
А я так и осталась стоять перед этими коробками.
Эту двухкомнатную квартиру я купила в две тысячи тринадцатом, когда мне было двадцать три. Бабушка оставила мне жильё во Львове. Я его продала, добавила все деньги, которые сумела отложить за четыре года работы, и взяла пятьдесят четыре квадрата на Полевой. Сама. До Андрея, до свадьбы, до всех наших общих планов. Расписались мы только спустя два года.
Я не просто так это вспоминаю. Квартира была моей. Купленной до брака. Единственной собственницей числилась я, и Андрей это прекрасно знал.
На кухне закипел чайник.
— Лидия Павловна, а деньги от продажи вы куда дели? — спросила я напрямую. Иначе я не умею.
— Пристроила, — отозвалась она из кухни. — Не потерялись, не волнуйся.
Больше в тот вечер я ничего не добилась. Да, честно говоря, выяснять уже было нечего: человек приехал не в гости.
Полина к тому времени спала. Ей семь лет, первый класс, режим строгий — в девять вечера отбой.
Ужинали мы втроём, и сначала разговор ещё держался в рамках приличия. Свекровь поставила посреди стола свою кружку — синюю, эмалированную, с нарисованным сбоку васильком. Эту кружку она таскает с собой лет двадцать, я помнила её ещё с нашего первого знакомства. Поставила, придвинула к себе солонку и, будто между делом, сказала:
— Я в детской устроюсь. А Полина пусть в большой комнате поспит, там ведь диван есть.
Андрей уставился в тарелку. Ни слова о том, что квартира принадлежит мне, он не произнёс.
И именно в этот момент я поняла: на неделю это точно не затянется. Всё будет куда хуже.
Про мою работу нужно сказать сразу, иначе дальше многое покажется непонятным. Я уже восьмой год пеку торты на заказ дома. В сезон у меня бывает по четырнадцать заказов в месяц, летом иногда доходит до восемнадцати. Моя кухня давно перестала быть просто кухней: планетарный миксер, три противня, отдельные формы, насадки, коробки, подложки, а нижняя полка холодильника всегда свободна под бисквиты и кремы. Работаю я с восьми утра до трёх дня, потом иду за дочерью в школу. За прошлый год на тортах я заработала больше, чем Андрей на своих лифтах. Мы оба это знали и оба делали вид, что не замечаем, чтобы ему не было неприятно.
Первое утро началось в половине шестого.
Лидия Павловна поднялась раньше всех, включила на кухне телевизор и поставила вариться холодец. Пять часов на слабом огне, все конфорки заняты, окна запотели. Когда я вышла в семь, мои коржи, аккуратно накрытые плёнкой, уже стояли на подоконнике, а на их месте на столешнице лежала разделанная свиная нога.
— Лидия Павловна, у меня в девять сборка торта, — сказала я, стараясь говорить спокойно.
— Ну и собирай, кто тебе не даёт?
— Стол занят.
— Наталья, ты прямо как ребёнок, — она даже головы не повернула. — Подвинь немного.
И я подвинула.
За первые десять дней девять раз я ложилась позже часа ночи. Днём кухня принадлежала ей, а моё рабочее время начиналось только после того, как свекровь уходила спать. Я отмывала стол после холодца, после блинов, после жареного лука, проветривала кухню и только потом доставала крем.
Потом она добралась до моих шкафов. Всех трёх. Специи расставила по алфавиту, формы вложила одна в другую так, что я потом не могла их вытащить, а насадки для кондитерского мешка высыпала в жестяную банку из-под кофе. Полчаса я искала, куда исчезли мои инструменты.
— В доме должно пахнуть нормальной едой, — поучала она. — А у тебя всё ванилью тянет, будто в аптеке!
— Это моя работа, — напомнила я.
— Работа — это когда к восьми на завод. А это так, забавы.
Я не стала спорить. Тогда я ещё пыталась убеждать себя, что это период привыкания. Что человеку в шестьдесят четыре года тяжело после переезда. Что надо дать ей хотя бы месяц, и всё как-то уляжется.
На одиннадцатый день я вошла в детскую и замерла на пороге.
На кровати Полины стояли три коробки. Ковёр был скручен рулоном и прислонён к стене. Все игрушки до одной оказались в коридоре, сваленные в два пакета. Дочкин письменный стол развернули лицом к стене, потому что на его месте теперь стоял свекровин шкафчик с посудой.
А Полина сидела на полу в куртке и даже не снимала ботинки.
— Мам, а я теперь где буду?
Я схватилась за дверной косяк. Пальцы сжались так сильно, что ноготь прочертил по краске белую полоску.
— Ты у себя, — сказала я. — Иди мой руки.
В этот момент из ванной вышла Лидия Павловна с полотенцем на плече.
— Я почти всё уже разложила. Ребёнку что? Ей на диване даже интереснее будет.
Отвечать я не стала. Просто взяла первую коробку и вынесла в коридор. Потом вторую. Потом третью. Ковёр развернула обратно, стол поставила к окну, а шкафчик с посудой выставила за дверь.
— Ты что творишь? — возмутилась свекровь.
— Комната Полины остаётся комнатой Полины, — произнесла я ровно. — Вам большая комната. Там раскладной ортопедический диван, я сама на нём спала, когда дочь болела.
— То есть меня — в проходную?
— В гостиную. В проходных комнатах у нас никто не живёт.
Она раскрыла рот, но ничего не сказала. Постояла несколько секунд, потом взяла со стула свою кофту и ушла к дивану — прямая, напряжённая, будто её туда вели под конвоем.
Андрей в это время был на объекте. И я успела подумать, что, наверное, так даже лучше.
Лидия Павловна закрылась в ванной, за дверью зашумела вода. Я вернулась на кухню, просеяла муку и ещё минуту стояла у стола, упираясь ладонями в столешницу. Пальцы разжались не сразу.
Вечером мы ужинали вдвоём с Полиной. Дочь болтала ногами под стулом и рассказывала, что у них в классе завели улитку. Я очень старалась слушать по-настоящему, а не просто кивать в нужных местах.
Андрей пришёл около десяти. Увидел коробки в коридоре, сразу всё понял и ни о чём не спросил. Только подошёл сзади и обнял меня за плечи.
— Спасибо, — тихо сказал он. — Это ненадолго, Наташ. Она осмотрится, придёт в себя и что-нибудь решит.
Он сам в это не верил. А я тем более не понимала, зачем он произносит эти слова вслух.
Через четыре дня приехала Ирина. И тогда я узнала, куда исчезли один миллион шестьсот восемьдесят тысяч гривен.