Не о себе думала — о них. Только о детях. И вот в этом году я наконец решила: продала свою квартиру. Свою собственную! Чтобы им было легче. Чтобы никто не скитался и не жил как придётся.
Тётя Галина тут же закивала, приложила салфетку к глазам, будто перед ней разыгрывалась самая трогательная сцена на свете.
— Так что вы сейчас за этим столом сидите, а стол, если уж честно, можно сказать, на мои деньги накрыт!
В комнате повисла такая тишина, что слышно было, как где-то на кухне щёлкнул остывающий чайник. Соседка Вера взглянула на меня с таким жалостливым выражением, что у меня мгновенно вспыхнули уши.
— Наташенька, — мягко произнесла тётя Галина, — ты уж Лидию Павловну не задевай. Она ведь, по сути, тебе крышу над головой помогла оплатить.
Моя мама медленно положила вилку на тарелку. Она человек мирный, за всю жизнь, наверное, ни разу ни с кем по-настоящему не ругалась. Но я увидела, как у неё задрожал подбородок.
И именно в этот момент Полина спросила:
— Бабушка, значит, эта квартира теперь тоже твоя?
— Конечно, моя хорошая. И бабушкина тоже.
Вот тогда во мне что-то щёлкнуло.
Я спокойно поставила чайник на подставку. Руки у меня не дрожали совсем, и это почему-то удивило меня сильнее всего.
— Ирина, — обратилась я через стол к золовке. — Ответь, пожалуйста, на один вопрос. Из каких денег вы внесли первый взнос за свою трёхкомнатную?
Ирина сразу пошла красными пятнами — от шеи и выше, до самых висков.
— А это вообще к чему сейчас?!
— К тому, что за этим столом сидят одиннадцать человек. И каждый из них только что услышал, будто деньги Лидии Павловны вложены в мою квартиру. Скажи вслух, откуда был ваш первый взнос.
— Наташ, ну не при детях же!
— Хорошо. Тогда скажу я. Один миллион шестьсот восемьдесят тысяч гривен — вся сумма, которую Лидия Павловна получила после продажи своей квартиры, — ушла на первый взнос за трёшку в новостройке Ирины. Договор вы оформили в марте. В моей квартире нет ни одной гривны из этих денег.
Денис сидел, уставившись в свою тарелку, будто там было что-то невероятно важное.
— А это жильё я купила в две тысячи тринадцатом году, за два года до нашей свадьбы, на деньги, оставшиеся мне от бабушкиной квартиры. Собственница здесь я. Одна. Лидия Павловна, я пустила вас к нам по-человечески. Но, пожалуйста, хватит рассказывать людям, что вы меня осчастливили и обеспечили жильём.
Тётя Галина открыла рот, но слов у неё не нашлось. Соседка Вера потянулась за сумкой. А Денис поднялся и вышел на лестничную клетку — якобы покурить, хотя не курил уже четыре года.
— Ты мне при всей родне рот закрываешь! — процедила свекровь.
И в её голосе не было обиды. Там была злость. Настоящая, холодная. Такой я её раньше не слышала.
— Вы при всей родне сказали неправду, — ответила я. — Я при всей родне её исправила.
— Мама! — Полина дёрнула меня за рукав. — Мам, а торт?
И я пошла за тортом.
Потом мы всё-таки допели песню, Полина задула семь свечек, визжала от восторга из-за дракона и особенно из-за светящихся глаз. Гости ели, кивали, хвалили, но делали это как-то торопливо, без прежнего оживления. Разговоры кое-как возобновились, но держались на честном слове. К семи вечера все начали расходиться — быстро, почти одновременно, даже чай толком никто не допил.
Посуду я мыла одна. Стояла у раковины, за окном во дворе горел фонарь, а на лестничной площадке кто-то с грохотом тащил по ступенькам детскую коляску. Тарелка. Ещё тарелка. Салатник. На руках резиновые перчатки, из крана льётся горячая вода.
И стыда я не чувствовала. Совсем. Ни на каплю.
Потом поймала себя на мысли: может, это плохо — что мне не стыдно?
Андрей молча вытирал посуду и расставлял её по шкафам. Минут двадцать он не произнёс ни слова. Потом всё-таки сказал:
— Ты поступила правильно. Просто… очень резко.
— А как надо было мягко? Промолчать и позволить твоей родне считать меня женщиной, которая живёт за счёт свекрови?
Он ничего не ответил.
Мама позвонила около одиннадцати, когда я уже легла.
— Наташенька, я всю дорогу об этом думала, — тихо сказала она. — Ты потом себя не грызи. Ты ведь сказала правду.
— Мам, я сделала это при ребёнке.
— А она при ребёнке твою квартиру уже поделила.
Мама у меня тихая. Но ошибается она редко.
Позже прибежала Полина — в пижаме, с новым набором фломастеров. Она по очереди показала мне каждый цвет, подробно объяснила, какой самый красивый, а потом уснула прямо у меня на коленях в большой комнате. На том самом диване, где обычно спала свекровь.
Лидия Павловна к нам в тот вечер так и не вышла. Три дня она со мной не разговаривала. Зато ела приготовленную мной еду, смотрела телевизор и при каждом удобном случае давала понять всем вокруг, что она здесь вовсе не посторонняя.
На четвёртый день начались звонки. Тёте Галине, племянницам, соседкам — всем подряд. Свекровь сидела в гостиной и разговаривала по часу, не утруждая себя тем, чтобы говорить тише.
А в среду мне позвонила Полинина учительница.
Елена Викторовна попросила меня подойти к окончанию уроков, когда класс уже опустеет. Я пришла, села за парту и вдруг почувствовала себя школьницей, которую вызвали на серьёзный разговор.
— Вы только не подумайте ничего дурного, — осторожно начала она. — Просто я считаю, что обязана вам это показать.
Она положила передо мной лист бумаги.
Рисунок назывался «Моя комната». Детям дали такое задание к внеклассному часу. Полина нарисовала подоконник, на нём — тетрадь и пенал. А слева, почти на весь лист, стояли коробки: одна на другой, четыре штуки. Рядом, сбоку, была маленькая девочка — почти такого же роста, как нижняя коробка.
— Она сказала мне, что делает уроки на кухонном подоконнике, — Елена Викторовна говорила очень бережно, тщательно подбирая каждое слово. — И что спит в комнате, где постоянно кто-то ходит. За сентябрь она трижды засыпала на втором уроке. Один раз мне пришлось её будить.
— У нас с марта живёт бабушка, — сказала я.
— Я поняла, что дома появился ещё кто-то. Наталья Викторовна, простите, я не хочу вмешиваться в вашу семью. Правда. Но Полине семь лет. Ей необходимо своё место.
Домой я пошла пешком. Четыре остановки. И всю дорогу считала.
Сто восемьдесят семь дней. С четырнадцатого марта.
За это время я сорвала девять заказов и вернула клиентам пятнадцать тысяч двести гривен предоплаты. Вместо четырнадцати заказов в месяц у меня теперь оставалось четыре, иногда пять. Коммунальные платежи выросли примерно с двух тысяч семисот до трёх тысяч восьмисот гривен. Моя дочь спала в проходной комнате и делала уроки на подоконнике, а её собственная комната продержалась свободной ровно до первого моего долгого отсутствия дома. Потому что коробки снова начали незаметно возвращаться туда — по одной. Я видела это. И молчала.
Я могла бы считать деньги. Могла бы считать часы, нервы, потерянные заказы. Но почему-то перед глазами стоял только тот рисунок.
Я поднялась на свой этаж и тихо открыла дверь. Я всегда открывала её тихо.
С кухни доносился голос Лидии Павловны.
— Полиночка, ты маме скажи. Скажи ей: мама, не выгоняй бабушку. А то бабушка окажется на улице, там умрёт, и виновата будешь ты. Ты ведь добрая девочка, правда?
— А мама тебя выгоняет?
— Пока нет. Но она же здесь хозяйка. Захочет — всех нас отсюда выставит.
Я стояла в прихожей, не снимая куртки. Ключи были зажаты в кулаке так крепко, что металлическое ребро впилось в ладонь. Пальцы я разжала только тогда, когда боль стала уже совсем резкой.
Семилетнему ребёнку только что сказали, что она будет виновата в смерти бабушки.