Ирина была моей золовкой — родной сестрой Андрея. Сорок один год, двое детей, вечная усталость на лице и привычка появляться на семейных праздниках с покупным салатом в пластиковом контейнере. Мы с ней не враждовали, но близости между нами тоже никогда не было: она приезжала, садилась за стол, отбывала положенное и исчезала раньше всех.
В ту субботу она явилась без предупреждения. Они с Лидией Павловной устроились на кухне, а я как раз развешивала бельё на балконе. Балкон у нас выходил из кухни, дверь была прикрыта не до конца, поэтому их разговор доносился до меня почти без помех.
— Денис вчера всё подписал, — сказала Ирина. — Трёхкомнатная, шестнадцатый этаж. Дом через год должны сдать.
— А платёж внесли полностью? — спросила свекровь.
— Полностью. Миллион шестьсот восемьдесят тысяч, до последней гривны. Мам, только Андрею пока не рассказывай, хорошо? Он же сразу начнёт высчитывать.
— А с чего я должна перед ним отчитываться? — спокойно ответила Лидия Павловна. — Деньги мои.
Я так и застыла с мокрой простынёй в руках. Потом всё же прицепила её к верёвке, вытерла ладони о халат и вышла на кухню.
Обе сразу замолчали.
— Миллион шестьсот восемьдесят тысяч — это вся сумма за вашу квартиру, — произнесла я. — Лидия Павловна, правильно ли я поняла: вы продали своё жильё, отдали деньги Ирине на первый взнос, а жить теперь пришли ко мне?
Свекровь даже не смутилась.
— У Ирины двое детей. Она восемь лет по чужим углам таскается. А у вас квартира есть.
— У нас есть моя квартира.
— Ой, Наталья, только не начинай, — Ирина с раздражением поставила чашку на стол. — Вы с Андреем семья. Одиннадцать лет вместе живёте.
— Одиннадцать лет мы вместе, — кивнула я. — Но эту квартиру я купила за два года до того, как вообще познакомилась с Андреем.
Лидия Павловна подтянула к себе свою синюю кружку и посмотрела на меня так, будто я сказала неприличность.
— Я, между прочим, сына подняла. Того самого, который теперь живёт рядом с тобой в этих стенах. Вот мой вклад.
Ответить было что. Очень много чего. Но бывают фразы, после которых спорить бессмысленно.
Андрею она всё рассказала вечером сама. Видимо, побоялась, что я успею раньше. Он сидел на табуретке, растирал пальцами лоб и молчал так долго, что я успела домыть половину посуды.
— Мам, ты нас даже не спросила, — наконец сказал он.
— А ты бы разрешил?
— Я бы предложил другой выход. Купить тебе однокомнатную во Львове за миллион, а остальное отдать Ирине.
— Вот умник нашёлся! Мне из своей квартиры в клетушку переезжать?
— Так ты уже сейчас не в своей квартире.
Он резко поднялся, вышел на лестничную площадку и долго стоял там один. Я за ним не пошла. В тот вечер у меня был заказ: шесть коржей для большого торта на сорок человек, годовщина свадьбы, семь тысяч шестьсот гривен, предоплата — девять тысяч шестьсот, потому что с оформлением, ягодами и доставкой.
Коржи я убрала в холодильник почти в полночь. На нижнюю полку, как всегда.
Утром открыла дверцу — и сначала не поняла, что вижу.
Полка была на месте. Только вместо моих коржей там теснились банки. Солёные огурцы, кабачковая икра, сливовый компот. Ровные, чистые, с бумажками под крышками. Я насчитала двадцать три штуки — и это только снизу.
Коржи нашлись на подоконнике. Все шесть. Без плёнки. Всю ночь они пролежали у приоткрытой форточки, на сквозняке.
Я дотронулась до верхнего — он стал жёстким, сухим, как картон.
— Лидия Павловна!
— Что ещё? — отозвалась она из-за раковины.
— Где плёнка, которой были накрыты коржи?
— Сняла. Им воздух нужен, — сказала она, продолжая мыть кружку и даже не обернувшись. — Что за привычка — еду в целлофан заворачивать?
Я стояла у холодильника, держалась за открытую дверцу, и холод будто упирался мне прямо в живот. Почему-то я до сих пор помню свои ногти — в засохших следах глазури со вчерашнего вечера.
Заказчице я позвонила в семь двадцать. Сказала всё честно: коржи испорчены, за сутки я не успею сделать новые так, как нужно, торт отдавать не буду. И тут же вернула предоплату — девять тысяч шестьсот гривен, переводом, у неё на глазах.
Лидия Павловна стояла рядом и смотрела.
— Из-за каких-то коржиков такие деньги? — искренне удивилась она.
— Из-за коржиков, — сказала я.
— Ну и порядки у вас.
Я могла сорваться. Могла закричать так, чтобы соседи услышали. Но вместо этого молча взяла таз и начала переносить её банки на балкон. Двадцать три штуки — в два захода. Потом ещё третий раз вернулась за трёхлитровыми. Поставила всё на стеллаж аккуратно, рядком, ничего не уронила и не разбила.
— Ты мои закрутки на холод вынесла?!
— На балкон, — ответила я. — Он застеклён. Там плюс восемь. Огурцам будет нормально.
— А если банки лопнут?
— Куплю вам новые. Двадцать три банки я осилю. А вот второй раз потерять заказ на сорок человек — нет.
После этого я взяла лист бумаги, написала крупными печатными буквами: «С восьми до трёх кухня — рабочая зона» — и прикрепила его к кухонной двери. Ниже расписала, в какие часы свободны конфорки.
— Расписание? В квартире? — Лидия Павловна даже задохнулась от возмущения. — Я тебе кто, прислуга?
— Вы человек, который живёт там, где я работаю. С восьми до трёх я зарабатываю деньги. В том числе на продукты, которые вы потом едите.
Она хлопнула дверью гостиной так, что в серванте жалобно звякнула посуда.
Я отмыла стол, замесила тесто заново и просидела на кухне до двух ночи. Одна. Тихое радио, миксер, пергамент, формы. Впервые за три недели никто не перекладывал мои насадки, не двигал противни и не спрашивал, когда я освобожу плиту.
Ночью Андрей пришёл на кухню и сел напротив меня.
— Наташ, ну ты же понимаешь… Она мать.
— Понимаю. Только она и Ирине мать тоже. А Ирина получила миллион шестьсот восемьдесят тысяч и продолжила жить своей жизнью.
— Ирина её не возьмёт. У них съёмная двушка, дети.
— А наша квартира, значит, резиновая?
Он промолчал. И в этом молчании я вдруг услышала то же самое, что слышала ещё в марте. Андрей не был ни на её стороне, ни на моей. Он просто очень хотел, чтобы всё каким-нибудь чудом решилось само.
— Андрей, — сказала я, — я могла бы потерпеть месяц. Но она приехала насовсем. Ты это понимаешь?
— И что ты предлагаешь? Выгнать её на улицу?
— Я предлагаю поговорить. Пока ещё не поздно.
Он ушёл спать. А я осталась на кухне.
В воскресенье Андрей привёз пиццу. Мы ели её втроём с Полиной прямо на полу в большой комнате, потому что диван занимала Лидия Павловна, а к столу она демонстративно не вышла. Полина хохотала, у Андрея на подбородке прилип кусочек теста, и на какие-то полчаса мне стало почти спокойно.
Только я уже знала: это не финал. Это только середина.
Через две недели у Полины был день рождения. Семь лет. Одиннадцать человек за столом.
Гостей я позвала на субботу. Ирина приехала с Денисом и двумя детьми, тётя Галина — родная сестра Лидии Павловны — из Полтавы, соседка Вера спустилась с третьего этажа. Ещё пришла моя мама и две девочки из Полининого класса вместе с одной мамой.
Я готовила три дня. Торт в виде дракона — потому что Полина хотела именно дракона, и только на его голову ушло восемь часов. Салаты, горячее, закуски на семнадцать порций — я всё считала по тарелкам.
Лидия Павловна с самого утра вела себя так, будто именинница она. Надела нарядный костюм, приколола брошь, ярко накрасила губы. И ровно к трём, когда все уже расселись, поднялась со стопкой в руке.
— Дорогие мои, — торжественно начала она. — Я хочу сказать.
Все, как и полагается, притихли.
— Я всю жизнь жила ради детей.