Она вцепилась в фирменный пакет так, будто тот мог послужить щитом.
— Да ты мне просто завидуешь! — сорвалась Виктория. — У самой ни семьи, ни ребёнка, сидишь одна в этой своей берлоге! Тебе скучно, вот ты и злишься на тех, у кого жизнь сложилась лучше!
Марина коротко усмехнулась. Эти слова уже давно не ранили. Слишком знакомая пластинка: её включали всякий раз, когда у Виктории заканчивались доводы.
— Лучше? — спокойно переспросила она. — Это ты называешь счастьем? Стоять с пакетами на лестничной площадке и искать, на чью шею пересесть дальше?
Она подняла руку и взглянула на часы.
— У тебя четверть часа. Забираешь свои вещи, снимаешь своё постельное с моей кровати и уходишь. Если нет — я звоню в полицию. И тогда твой стресс действительно выйдет на новый уровень. Юридически ты в этой квартире никто.
Лицо Виктории налилось тёмным румянцем. Обычно она прекрасно разыгрывала трагедию: могла всхлипнуть в нужный момент, пригрозить маминым сердцем, вспомнить о таблетках, обмороках и семейном долге. Но сейчас, встретившись с холодным, неподвижным взглядом старшей сестры, она впервые ясно поняла: публика не соберётся.
Представление сорвалось.
— Да подавись ты своей квартирой, — процедила Виктория сквозь зубы.
Она резко развернулась и почти бегом скрылась в спальне. Оттуда послышался шорох ткани: Виктория одним движением сорвала с кровати шёлковое бельё вместе с пледом, скомкала всё в охапку и понеслась в ванную. Там она принялась лихорадочно сгребать дорогие баночки, флаконы и тюбики в пластиковый таз, который нашёлся под ванной.
Марина всё это время стояла в коридоре, опершись плечом о косяк. Она не торопила и не комментировала. Просто смотрела, как из её дома наконец исчезает чужой хаос.
Минут через десять Виктория уже натягивала кроссовки, злобно приминая задники. Под мышкой у неё был таз с косметикой, в другой руке — скомканное бельё. Она вылетела за порог и едва не споткнулась о собственные коробки, оставленные у двери.
— Я тебе это припомню! — крикнула она с лестничной площадки, нажимая кнопку лифта.
— Ключи положи на тумбу, — ровно ответила Марина.
И закрыла дверь.
Тишина вернулась сразу, почти физически. Только на кухне ещё витал аромат дорогого кофе, который незваная гостья так и оставила недопитым.
Ровно через неделю, как Марина и предполагала, позвонила мать.
Разговор оказался долгим, шумным и до смешного предсказуемым. Мать плакала в трубку, говорила, что пьёт корвалол, и называла Марину бессердечной эгоисткой. Повторяла, что родным людям помогают всегда, при любых обстоятельствах.
Потом выяснилось, что Виктории пришлось срочно снять роскошную студию в центре, потому что на окраине у неё, видите ли, начинаются панические атаки от одного вида старых хрущёвок. Теперь несчастная разведённая женщина страдала ещё сильнее: денег катастрофически не хватало, особенно на новые платья, без которых, как оказалось, пережить жизненную драму почти невозможно.
Марина молча слушала всё это, стоя на своём маленьком уютном балконе. Внизу мерцали огни вечернего города, где каждый занимался собственной жизнью и никому не было дела до чужих истерик.
— Мам, Виктория взрослая, — сказала она наконец, когда поток обвинений начал иссякать. — Разберётся.
— У тебя камень вместо сердца, Марина, — трагическим голосом произнесла мать. — Ты никогда её не любила.
— Знаю.
Марина сделала последний глоток чая из любимой кружки. Да, характер у неё был не сахар — с этим она спорить не собиралась. Затем спокойно отключила звонок.
Впереди её ждали долгие тихие выходные в собственной квартире. И делить их с кем бы то ни было Марина больше не намеревалась.