Тишина стала такой плотной, что, кажется, можно было услышать, как в холодильнике покрывается испариной банка хрена.
Пока разговор вертелся вокруг моих накоплений, которые я откладывала три года, все за столом сияли благородством, сочувствием и семейной щедростью. Но стоило мне развернуть вопрос в сторону кошелька Антона, как эта самая щедрость мгновенно скукожилась и ушла в глухую оборону.
Антон заметно побелел. Заёрзал, провёл языком по пересохшим губам и уткнулся взглядом в тарелку, будто там мог найти спасительный ответ.
— Ну… зачем при всех так ставить вопрос… — промямлил он. — Дома спокойно поговорим, всё решим…
Татьяна Павловна шумно втянула воздух. До неё наконец дошло, что бесплатная касса захлопывается прямо перед её носом.
— Ты меня при всех позоришь! — выдала она с интонацией провинциальной трагической дивы. — Я к вам по-матерински, с открытым сердцем, а ты из-за какой-то суммы готова родного человека задавить!
— Нет, Татьяна Павловна, — ответила я ровно, не собираясь изображать жалость. — Я просто не позволяю родному человеку запускать руку в мои сбережения через моего мужа.
Моя лоджия — это мои деньги. Ваша кухня — это ваши трудности.
— Ирочка, ну какая ещё мастерская? — тут же сменила тон свекровь, растянув голос в липкую сладость. — Лоджия она и есть лоджия. Там банки ставят, коробки держат. А кухня — это лицо хозяйки, душа квартиры! Мне перед Мариной уже стыдно. Подождут твои деревяшки. Ещё накопишь, вы же семья. Всё должно идти в дом, всё для семьи.
Антон попытался улыбнуться примирительно, но улыбка вышла жалкой и перекошенной, будто её наскоро приклеили не туда.
— Ирин, ну не выставляй меня дураком перед родителями, — забормотал он, комкая пальцами край скатерти. — Я уже маме сказал, что мы оплатим.
Он даже поднял на меня глаза, стараясь выглядеть убедительно.
— Это же не посторонние деньги, ну правда. Лоджия никуда не убежит. А маме неудобно перед людьми.
Антон снова набрал воздуха, явно собираясь выдать ещё одну фразу из разряда «потерпи, ты же женщина», но именно в этот момент произошло то, чего за столом никто не ждал.
Свёкор, Вадим Сергеевич, до этого молча и основательно расправлявшийся с бужениной и горчицей, вдруг с тяжёлым стуком положил вилку на тарелку.
Он неторопливо промокнул усы салфеткой, потом упёрся кулаками в столешницу. Мужик он был старой закалки — прямой, жёсткий, без привычки разводить словесную муть. Таких трудно обмануть красивыми речами: фальшь они чуют сразу.
— А чего это дома? — его голос прозвучал сухо и резко, будто металл скрежетнул по камню. — Обещал за этим столом — вот за этим столом и отвечай.
Он повернул тяжёлый взгляд на сына. Антон под этим взглядом сразу как-то осел.
— Антон, ты с какой стати разинул рот на деньги жены?