— В благородного сына поиграть захотелось, да только не из своего кармана? — Вадим Сергеевич даже не повысил голоса, но от каждого слова будто по стеклу резали. — Хочешь щедрость показывать — доставай собственные деньги. Нечем доставать — сиди тихо и не изображай благодетеля.
После этого он медленно перевёл взгляд на жену. Татьяна Павловна, ещё минуту назад готовая страдать на публику, как актриса на сцене, вдруг скукожилась на стуле и растеряла весь заготовленный драматизм.
— А ты, Таня, при живом муже с какой радости к невесткиному кошельку присосалась? — припечатал свёкор. — Кухню захотела? Вот со мной и разговаривай. А не с её сбережениями.
— Вадим, я ведь только сказала… просто предложила… — жалобно пискнула свекровь, но голос у неё предательски дрогнул.
— Не сказала, а уже мысленно всё распилила и мастера на замер позвала, — жёстко оборвал её Вадим Сергеевич, наклоняясь над столом. — Чужие деньги — это тебе не общая кастрюля, куда вся родня ложками лезет.
И тут прозвучала точка. Не громкая, но такая весомая, будто молоток ударил по наковальне.
Показная щедрость Антона рассыпалась в пыль от одного простого вопроса: кто будет платить. Татьяна Павловна сидела пунцовая, как переспелый томат, разом лишившись и моей копилки, и удобной роли несчастной обиженной матери.
— Значит, слушаем сюда, — подвёл итог Вадим Сергеевич, глядя то на сына, то на жену. — Антон, сегодня ты при мне доказал только одно: своих денег у тебя нет, зато чужими распоряжаться ты уже научился.
Он повернулся к жене.
— А ты, Таня, не кухонный гарнитур выбирала. Ты уже прикидывала, как вскрыть невесткины накопления. Поэтому фасады у тебя будут не цвета «пепельная роза», а оттенка «живём по средствам». Очень, между прочим, полезный цвет. Особенно для тех, кто чужое уже успел потратить в своей голове.
Он отодвинул тарелку и закончил безапелляционно:
— В выходные достану инструмент. Петли на дверцах подтяну, кран заменю, стены сами покрасим. За наши с тобой пенсионные. На этом разговор окончен.
— Ирина, ты могла бы не устраивать всё это, — еле слышно процедила Татьяна Павловна.
— Я ничего не устраивала, — спокойно ответила я. — Я всего лишь спросила, за чей счёт праздник.
После этого за столом наступила такая тишина, что слышно было, как кто-то неловко двигает вилкой по тарелке.
Я без спешки взяла ломоть ржаного хлеба с салом, откусила зубчик чеснока и принялась жевать. Кажется, никогда в жизни обычная еда не казалась мне настолько вкусной.
Обратно мы ехали молча.
Уже дома, в прихожей, когда за нашей спиной щёлкнул замок, Антон осторожно положил руку мне на плечо и попытался изобразить раскаяние. Улыбка вышла виноватой, липкой, заискивающей.
— Ирин, ну прости. Я же хотел как лучше. Мама надавила, всё как-то неудобно получилось…
Я молча скинула его ладонь. Потом повернулась и посмотрела ему прямо в глаза — без истерики, без злости, но с таким холодом, от которого можно было получить обморожение.