Звонок раздался настолько внезапно, что Наталья невольно дёрнулась. Она сидела на кухне за столом, склонившись над раскрытым альбомом: плотные страницы будто всё ещё берегли тепло маленьких детских ладоней, которые когда-то осторожно их переворачивали. Старые чёрно-белые фотографии, более поздние цветные снимки, углы пожелтели, кое-где бумага пошла волной. Юлия в песочнице. Юлия с мороженым, испачкавшим подбородок. Юлия с бантом, съехавшим на один бок, — Наталья тогда завязала его кое-как, потому что они ужасно опаздывали.
Трубку она подняла не сразу. Сначала просто смотрела на мигающий экран. «Неизвестный номер». В груди болезненно сжалось — не от предчувствия радости, а от давно выработанной привычки ждать беды.
— Алло, — сказала она, и собственный голос показался ей сухим, почти чужим.
— Наталья Олеговна? — спросила молодая девушка. Голос у неё дрожал. — Это Полина. Я работаю вместе с Юлией, в маркетинговом отделе. Вы меня не знаете, я недавно пришла… Но Юлия о вас рассказывала. Много рассказывала.
Наталья застыла, сжимая телефон так крепко, что пальцы побелели.
— Юлия сейчас в больнице, — быстро заговорила Полина, словно боялась, что её перебьют вопросами, на которые она сама не хотела отвечать. — Только вы, пожалуйста, не пугайтесь. Она жива. То есть… с ней всё не так страшно, как могло бы быть. Мы сегодня отмечали день рождения нашего руководителя, собрались в кафе возле набережной. Юлия тоже выпила — бокал вина, может, два, не больше. А потом у неё внезапно подскочило давление. Она просто рухнула на пол и потеряла сознание. Мы сразу вызвали скорую. Сейчас она в четвёртой клинике, в кардиологическом отделении.
Наталья прикрыла глаза. Холод разлился где-то под рёбрами. Это было не впервые. С Юлией постоянно что-нибудь случалось: то нервный срыв на работе, то просрочки по кредитке, то скандал с соседом из-за парковочного места, почти дошедший до драки. Каждый незнакомый номер на экране бил по ней, как прикосновение к оголённому нерву.
— Где она? — спросила Наталья, изо всех сил стараясь говорить спокойно. Но на слове «где» голос всё равно сорвался.
— Я же говорю, я её коллега. Можно я фамилию не буду называть? Просто… вам не надо сейчас ехать. Ночь уже. Она спит. Я только хотела…
— Номер палаты? — Наталья поднялась со стула и на ощупь стала искать ногами тапочки. Холодный пол больно обжёг ступни.
— Послушайте, правда, не приезжайте. Там строгий режим, ночью никого не пускают.
— В какой она палате? — повторила Наталья.
В её голосе появилась такая твёрдость, что Полина на секунду умолкла.
— Третья, — наконец сказала она. — Но вас всё равно не пустят. Сейчас ночь.
— Пустят.
Наталья отключила вызов.
Кухня тонула в темноте, и только бледный свет мобильного освещал её лицо: уставшее, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. Уже третью ночь подряд сон не приходил. Таблетки, которые врач назначил от бессонницы, перестали помогать. А Юлия не звонила неделями. Если же всё-таки набирала номер, разговор обычно сводился к одному: «Мам, не сейчас. Я занята. Ты меня отвлекаешь».
Наталья натянула старую куртку — серую, покрытую катышками, купленную ещё при живом муже. Мужа не стало пять лет назад. После него осталась двухкомнатная квартира на Заречной и привычка пересчитывать каждую гривну перед любой покупкой.
Она вышла из квартиры и пошла вниз по лестнице. Лифт не работал уже неделю. Наталья ненавидела этот подъезд: облупленные серые стены, тусклую краску, запах сырости и эти бесконечные ступени. Двадцать семь до первого этажа, потом ещё двадцать семь до выхода. Она всегда считала их про себя, чтобы не думать о ноющей боли в коленях.
На дворе стоял ноябрь. Мокрый снег летел почти горизонтально, ветер рвал воротник, в лужах дрожали жёлтые пятна фонарей. Наталья задержалась у подъезда, пытаясь сообразить, как добраться до клиники. Такси вызвать она не умела. Юлия год назад пыталась её научить: показывала приложение, даже сама установила его на телефон. Но Наталья путалась в кнопках, не понимала, куда нажать, чтобы ввести адрес. Юлия быстро теряла терпение, начинала говорить резче и громче: «Мам, ну это же элементарно! Что тут можно не понять? Ты же не древняя старуха. Сейчас даже восьмидесятилетние разбираются лучше тебя». Потом раздражённо махала рукой: «Ладно, как-нибудь потом». Но этого «потом» так и не случилось.
И Наталья пошла пешком.
Она срезала путь через дворы, миновала ряд гаражей, возле которых зимой дети обычно катались на санках, а теперь там было пусто, мокро и темно. Где-то вдалеке надрывалась собака. Из припаркованной машины глухо бухала музыка. Наталья шла, опустив взгляд, осторожно обходя лужи. Ботинки промокли почти сразу: подошва давно дала трещину, а на новую пару денег не находилось. Пенсия уходила на лекарства и коммунальные платежи, после этого оставались сущие крохи. Юлия не помогала, но Наталья и не просила. Один раз, года три назад, она осторожно заговорила об этом, но дочь отрезала: «Мам, у меня ипотека. Давай не сейчас». Наталья тогда замолчала. И больше к этой теме не возвращалась.
На мосту ветер стал сильнее. Внизу темнела река, чёрная вода поблёскивала под фонарями, металлические перила мелко вибрировали от порывов. Наталья втянула голову в плечи и шла дальше, думая о Юлии. О том, какой она была маленькой: щербатая, шумная, всегда с разбитыми коленками. Всё время куда-то лезла, падала, плакала и бежала к матери. «Мам, подуй!» — просила она. Наталья дула на ссадину, и боль будто в самом деле проходила. Тогда Юлия верила, что мама может всё: починить велосипед, отогнать злую собаку, объяснить задачу по математике, сделать так, чтобы папа перестал болеть.
Но папа болел долго. Когда его не стало, Юлии исполнилось пятнадцать. Она резко замкнулась, осунулась, стала отвечать колко и зло. Наталья не давила, не лезла с разговорами, думала: переболит, переживёт, оттает. Она ждала год, потом второй, потом третий. Юлия действительно немного смягчилась, но прежней уже не стала. В ней появилась какая-то жёсткость, будто способность привязываться надолго в ней надломилась. Она легко сходилась с людьми и так же легко обрывала связи — с подругами, с мужчинами, с собственной матерью.
До больницы Наталья добралась уже ближе к четырём утра. В приёмном отделении горел тусклый, усталый свет. За стеклянной перегородкой сидела медсестра с сонным лицом и помятой щекой. Услышав шаги, она подняла голову.
— К кому вы?
— К дочери. Петрова. Юлия Павловна.
— Ночью посещения запрещены. Приём с десяти утра.
— Я подожду.
Наталья опустилась на металлический стул у стены. Сиденье было ледяным и жёстким. Она сцепила руки на коленях и уставилась в одну точку, стараясь не думать ни о мокрых ногах, ни о сердце, которое то замирало, то начинало колотиться слишком быстро. Медсестра несколько раз бросала на неё взгляды поверх монитора.
— Далеко живёте? — наконец спросила она.
— На Заречной.
Медсестра тихо присвистнула и внимательнее посмотрела на Наталью, словно только сейчас поняла, какой путь та проделала среди ночи.