Тогда она задирала лицо к небу и терпеливо ждала, пока холодная звёздочка опустится ей на губы. А если снежинка попадала на кончик носа, заливалась таким звонким смехом, что Наталья невольно начинала смеяться вместе с ней.
«Мам, посмотри! Поймала!»
— Мам? — донёсся из-за спины голос Юлии. — Ты вообще меня слушаешь?
— Слушаю, — ответила Наталья, не поворачивая головы. — Я подумаю.
— Только не затягивай, хорошо? — в голосе дочери тут же появилась деловая торопливость. — Риелтор долго ждать не станет. Сейчас всё нестабильно, надо пользоваться моментом, пока есть вариант.
— Я сказала: подумаю, — тихо повторила Наталья.
Из прихожей до неё долетали шорохи: застёгивалась молния на куртке, кто-то искал перчатки, Илья что-то бормотал себе под нос. Потом Наталья услышала, как Юлия негромко, но раздражённо сказала мужу:
— Я же предупреждала, с ней всегда трудно. Упрётся — и всё. Ей обязательно надо сидеть, думать, пережёвывать. Никакой лёгкости, никакой гибкости.
Муж ответил что-то почти шёпотом. Затем входная дверь глухо хлопнула.
Наталья осталась одна.
Она ещё долго не отходила от окна. Снег не прекращался. День медленно гас, двор наливался синевой, а в доме напротив одно за другим вспыхивали окна. В одном из них кто-то расставлял тарелки на столе. В другом мелькнула тень ребёнка. Где-то смеялись. Где-то разговаривали. Люди жили своей обычной жизнью — далёкой, тёплой, не имеющей к ней никакого отношения.
Наконец она отступила от подоконника. Подошла к шкафу и вынула старый фотоальбом — тот самый, который накануне перебирала на кухне, когда позвонила Полина. Наталья устроилась в кресле, положила альбом на колени и стала медленно переворачивать страницы.
Юлия совсем крошечная, завёрнутая в одеяльце. Юлия в песочнице с совком в руке. Юлия на плечах у отца. Павел — молодой, красивый, с открытой улыбкой. Наталья вдруг поняла, что уже не помнит, когда в последний раз видела его таким весёлым.
Перед смертью он просил её только об одном:
«Наташа, береги Юлю. Без тебя она не справится».
Она тогда кивнула и дала обещание. И всю жизнь это обещание выполняла. Бралась за любую подработку, возвращалась домой без сил, экономила на себе, недосыпала, откладывала покупки, отказывалась от всего, что не было необходимым. Главное — чтобы дочь была накормлена, одета, выучена, устроена.
Юлия не пропала. Выросла. Вышла замуж. Родила сына. И теперь хотела продать материнскую квартиру.
Наталья закрыла альбом и некоторое время сидела неподвижно. Потом поднялась и пошла на кухню. Из холодильника достала кастрюлю. Пельмени за это время превратились в серую разбухшую массу. Она вылила всё в унитаз, нажала на кнопку слива, тщательно вымыла кастрюлю и поставила её на сушилку.
После этого прошла в спальню, легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Но тишина не приносила покоя. В голове снова и снова звучали слова Юлии:
«Ты лишняя в моей жизни».
Наталья лежала без сна и пыталась понять: а вдруг дочь права? Вдруг квартиру действительно надо продать? Вдруг она всю жизнь держалась за ненужное — за стены, мебель, фотографии, за память, которой больше никто не дорожит? Может быть, семья сохраняется именно так: отдаёшь последнее, молчишь, соглашаешься и надеешься, что тебя хотя бы не вытолкнут за дверь?
Ответа у неё не было.
Будто ответ знала другая Юлия — та, что улыбалась с фотографии за стеклом серванта. Маленькая девочка с распахнутыми глазами, которая ловила снежинки губами и кричала:
«Мам, смотри, я поймала!»
Теперь эта девочка ловила совсем другое. Квадратные метры. Деньги. Удобство. Будущую жизнь, где матери отводилось место где-нибудь сбоку: комната, студия, угол, койка — лишь бы не мешала.
Заснуть Наталья так и не смогла.
Утром она поднялась рано. Умылась холодной водой, выпила чай, заставила себя съесть кусок хлеба с сыром. Потом взяла телефон и набрала номер дочери.
— Алло?
— Юля.
— Мам?
— Я подумала, — сказала Наталья ровно. — Квартиру продавать я не буду. Прости.
На другом конце повисла долгая пауза. Потом Юлия спросила уже совсем другим голосом — сухим и злым:
— И почему?
— Потому что это мой дом. Единственное, что у меня осталось. Другого у меня нет и уже не будет.
— А я? — в голосе дочери прозвучало возмущение. — Я, между прочим, твоя дочь.
— Да, — ответила Наталья. — Ты моя дочь. Но ты взрослая. Ты сама это сказала. И ещё сказала, что я должна оставить тебя в покое. Я оставляю.
Она отключила звонок.
Пальцы дрожали так сильно, что телефон чуть не выскользнул из руки. Наталья положила его на стол, прошла в комнату и села в кресло. Включила телевизор. На экране быстро сменялись лица: кто-то спорил, кто-то плакал, кто-то пел. Она смотрела, но ничего не воспринимала.
В ушах стояла тишина из телефонной трубки. Только теперь эта тишина длилась не несколько секунд, а будто целую вечность.
Через месяц ей пришла открытка ко дню рождения. Обычная, из супермаркета, брошенная в почтовый ящик. Без подписи. Только напечатанные слова: «С днём рождения». На обороте даже остался ценник.
Наталья долго держала открытку в руках. Почерк был Юлин — короткая строчка, неровный нажим. Потом она поставила открытку в сервант, за стекло, рядом с фотографией, где маленькая Юлия ловила снег.
Жизнь продолжалась. Наталья вставала по утрам, ходила за продуктами, готовила себе простую еду, включала телевизор по вечерам. Иногда звонила дочери. Юлия сбрасывала вызов. Иногда Наталья писала сообщения. Ответа не приходило.
Она старалась не обижаться. Вернее, обида была, но такая глубокая, спрятанная так далеко внутри, что Наталья почти перестала её различать. Это напоминало старую зубную боль: она никуда не уходит, просто становится частью тебя. С ней просыпаешься, ешь, засыпаешь — и привыкаешь.
Однажды на улице Наталья увидела впереди Юлию. Та выходила из машины и помогала выбраться Илье. Они оба смеялись, о чём-то оживлённо говорили. Наталья остановилась посреди тротуара.
Дочь её не заметила.
Наталья уже хотела окликнуть, сделать несколько шагов навстречу, но передумала. Постояла немного, глядя, как Юлия с сыном направляются к кафе, потом развернулась и пошла в противоположную сторону.
Прошло два года.
И снова раздался звонок из больницы. Юлия попала туда повторно. На этот раз — сердце. Врачи говорили о переутомлении, нервном срыве, стрессе.
Наталья молча выслушала всё, что ей сообщили, положила трубку. Потом надела куртку, спустилась по лестнице, поймала такси и поехала в больницу.
Юлия лежала в палате у окна. Сильно похудевшая, бледная, с потухшим взглядом. Увидев мать, она сразу отвернулась к стене.
— Зачем ты приехала?
— Я твоя мать, — тихо сказала Наталья.
— Это ничего не меняет, — ответила Юлия. — Уезжай.
Наталья несколько секунд стояла у кровати. Потом поставила на тумбочку пакет с апельсинами и вышла.
В коридоре она опустилась на кушетку и просидела там очень долго. Мимо проходили медсёстры, врачи, посетители с пакетами и цветами. Кто-то разговаривал, кто-то торопился, кто-то плакал в телефон. Наталья никого не замечала.
Она думала о том, что, наверное, вот он — настоящий конец. Не ссора, не обида, не временная размолвка. Просто один человек сказал другому: «Это ничего не меняет». И этим будто отрезал всё, что было раньше.
После этого Наталья вернулась домой.
Телефон молчал. За окном снова шёл снег — уже не первый и не второй, а один из многих снегопадов, прошедших за эти годы. Наталья стояла у стекла и смотрела, как белые хлопья медленно опускаются во двор.
Девочка, которая когда-то ловила их губами, выросла. Стала чужой. И что теперь с этим делать, Наталья не знала. Может быть, ничего и не нужно было делать. Может, оставалось только принять — и жить дальше.
Она включила телевизор. Там снова пели, танцевали, спорили, плакали. За окном сгущались сумерки. В доме напротив загорались окна. В одном из них кто-то накрывал стол, в другом кто-то смеялся, кто-то проживал свою жизнь — тёплую, отдельную, не касающуюся её.
А она была лишней.
Но, наверное, и к этому можно привыкнуть. Не сразу. Постепенно.
Наверное…