— Марина, а ты чеки из супермаркета куда деваешь — складываешь или сразу выбрасываешь, будто у нас счета олигархов? — Андрей застыл посреди кухни в своих вечных спортивных штанах с пузырями на коленях и с видом ревизора рассматривал полки холодильника.
Марина Викторовна, пятидесятипятилетняя женщина с самообладанием старого штабиста и терпением, которого хватило бы на финансирование маленькой державы, даже головы не повернула. Она усердно оттирала плиту средством «3 в 1», обещавшим растворить жир, нагар и, по едкому запаху, заодно все человеческие грехи.
— В нижнем ящике, под квитанциями за электричество, — ответила она, не прекращая водить губкой по эмали. — А что случилось, Андрей? Вдруг решил устроить проверку семейного бюджета?
— Да я глянул, что ты покупаешь… Вот эта колбаса сырокопченая за триста двадцать гривен — это же настоящая брешь в финансах. Мы ее есть собираемся или выставим в сервант и будем по праздникам любоваться? Ты хоть иногда думаешь о разумном расходовании денег? Я вчера прочитал: экономика обязана быть экономной. А у тебя в пакете — сплошные удовольствия и безответственное мотовство.
Марина распрямилась и тут же почувствовала, как в пояснице что-то хрустнуло с предательской отчетливостью. «Удовольствия». Надо же, какое слово освоил. Видимо, подцепил где-то между диваном и очередной передачей про тайны Вселенной.
— Андрей, — начала она ровным голосом, вытирая ладони о фартук, — колбаса продавалась со скидкой. А разумное расходование в нашей семье сейчас устроено просто: я деньги зарабатываю, а ты их разумно осуждаешь. За последние шесть месяцев твой вклад в общий бюджет составил ровно ноль гривен и ноль копеек. Если, конечно, не учитывать ту пятилитровую бутылку из-под воды, которую ты сдал в пункт приема пластика и на вырученные копейки купил себе газету с кроссвордами.
Андрей обиженно сжал губы. На лице у него появилось выражение непризнанного гения, которого в самый разгар создания великой симфонии заставили чистить картошку.
— Я, между прочим, нахожусь в поиске, Марина. Ищу подходящие условия. На прошлой неделе мне предлагали работу на складе, но там смена — двенадцать часов на ногах. Ты правда хочешь, чтобы к пятидесяти восьми годам у твоего мужа начался варикоз? Чтобы я превратился в обузу для семьи?
Марина посмотрела на него молча. Варикоз, конечно, вещь неприятная. Но куда сильнее пугало то, что за полгода поиска «подходящих условий» Андрей успел досконально изучить телепрограмму всех каналов и научился определять свежесть хлеба по звуку, даже не выходя из комнаты.
— Твои вены, Андрей, — задумчиво сказала она, — это пока единственное, что в этой квартире не трудится. В отличие от моих нервов. Полине завтра нужно оплатить обучение за второй семестр. У тебя есть план, где взять недостающие восемь тысяч гривен, или мне опять записываться на сверхурочные?
— Вот оно! Сразу обвинения! — Андрей торжествующе поднял указательный палец. — Вместо того чтобы пересмотреть траты, ты намекаешь, что я должен идти грузчиком. Ты просто не умеешь распоряжаться деньгами, Марина. То, что зарабатываешь мало, — еще полбеды. Но ты и тратишь так, будто у нас в кладовке стоит печатный станок.
В этот момент на кухню неторопливо вплыла Полина. Ей было двадцать, и она пребывала в том чудесном возрасте, когда весь мир кажется мобильным приложением: если что-то зависло, нужно обновить страницу или попросить у родителей промокод на нормальную жизнь.
— Мам, пап, вы опять ругаетесь? — Полина распахнула шкафчик, вытащила упаковку овсянки и недовольно скривилась. — Снова этот дешевый геркулес? Он же на вкус как стружка. Мам, я же просила брать тот, с ягодами годжи, в крафтовой коробке.
Марина ощутила, как внутри нее медленно закипает чайник. Не тот, что стоит на плите со свистком, а тот, который отвечает за остатки душевного равновесия.
— Ягоды годжи, родная, в этом месяце отменяются, — сухо сказала она. — Потому что твой отец пребывает в творческом поиске, а я, согласно его экспертной оценке, зарабатываю преступно мало. Так что привыкай к стружке. Говорят, она хорошо очищает организм от иллюзий.
— Ну вот, началось… — Полина закатила глаза так выразительно, что на секунду показалось: она пытается заглянуть себе прямо в мозг. — Мам, мне завтра в институт, а на карте пусто. Переведи хотя бы тысячу двести гривен на текущие расходы. Мы с девчонками должны в кафе посидеть, проект обсудить.
Андрей мгновенно оживился:
— Вот, видишь, Марина! Ребенок просит деньги на учебу, а ты спускаешь триста двадцать гривен на колбасу. Расточительность — твой главный порок. Вела бы записи в тетрадке, как моя мама, мы бы уже давно на машину накопили.
Марина без слов взяла губку и с удвоенной яростью принялась тереть плиту. Перед глазами возник образ свекрови, которая и правда заносила в тетрадочку даже цену коробка спичек, но при этом каждые три недели занимала у Марины «до получки». Наследственность — великая сила, с ней не поспоришь.
Вечер в их семье дальше развивался по проверенной схеме под названием «стоячее болото». Андрей устроился в большой комнате, включил новости и комментировал решения мировых лидеров так уверенно, будто они сидели рядом с ним на диване и ждали подсказки.
— Опять ставку подняли… Ну кто так управляет? — доносилось из зала. — Марина, ты слышишь? Инфляция съест твои жалкие накопления быстрее, чем ты успеешь купить себе новые сапоги. Надо вкладываться в настоящие активы!
Марина в это время в ванной застирывала пятно на рабочей блузке: обед в столовой подорожал, и на химчистке пришлось экономить. Услышав очередную финансовую лекцию, она высунула голову в коридор.
— Андрей, из настоящих активов у нас сейчас только кастрюля супа и твой неправдоподобный оптимизм. А если ты говоришь о тех двухстах гривнах, что лежат у меня на черный день, то инфляция их даже не заметит.