— Я без труда найду себе куда более подходящую невесту: без этих ваших обидчивых принципов и с роднёй, которая сумеет оценить честь войти в нашу семью. У тебя есть три дня, Виктория. Поезжай к своим, поговори нормально, объясни, что им придётся оформить ссуду. В четверг я жду от тебя окончательный ответ и подписанный договор на аренду усадьбы.
С этими словами Артём резко отодвинул стул, поднялся, небрежно швырнул официанту несколько крупных купюр и, даже не взглянув, нужна ли сдача, направился к выходу. Тяжёлые ресторанные двери из стекла сомкнулись за его спиной медленно и бесшумно, словно отрезали его от зала вместе с уличным гулом.
Виктория ещё долго сидела неподвижно. Вокруг звенели бокалы, за соседними столиками смеялись красиво одетые люди, за окном вечернее солнце золотило кроны деревьев и гладкую поверхность реки. Комок слёз подступал к горлу — горячий, солёный, почти болезненный. Но она заставила себя вдохнуть глубже и удержалась. Только не здесь. Она не позволит ему получить ещё и это удовольствие.
Такси она вызвала не к той съёмной квартире, где они с Артёмом прожили последние полтора года. Адрес назвала совсем другой — на противоположном конце города, к старой кирпичной пятиэтажке, оплетённой девичьим виноградом. В этом доме всегда пахло капустными пирогами, сухими травами, книжной пылью и тем тихим, надёжным теплом, которого ей сейчас не хватало почти физически.
Дверь распахнул отец, Сергей Павлович. Как всегда, на нём были мягкие вельветовые брюки и старый вязаный жилет с карманами, откуда неизменно выглядывали карандаши, линейки и какие-то сложенные бумажки.
— Викочка? Доченька, почему не предупредила? — Он сразу обнял её за плечи, и от этого простого, родного движения её выдержка едва не треснула окончательно. — Что случилось? Ты сама на себя не похожа.
Из кухни вышла мама, Марина Викторовна, вытирая руки полотенцем с вышитыми петухами. Ей хватило одного взгляда на лицо дочери, чтобы всё понять без объяснений.
— Иди на кухню, родная, — тихо сказала она. — Чайник только что закипел. Садись, сейчас поговорим.
Они устроились за маленьким кухонным столом под мягким светом старого абажура. В хрустальной вазочке блестело вишнёвое варенье, рядом лежал нарезанный домашний пирог, перед каждым стояла кружка с чаем. Виктория рассказывала долго, сбиваясь, то замолкая, то снова начиная говорить. Она выложила всё, что копилось в ней последнюю неделю: снисходительные замечания будущей свекрови Татьяны Сергеевны о «слишком скромном» родительском быте, холодные презрительные взгляды Дмитрия Андреевича, бесконечные требования к свадебному меню, где непременно должны были быть устрицы и чёрная икра, и наконец — сегодняшний ультиматум Артёма.
Сергей Павлович слушал, не перебивая. Только желваки ходили на его худощавых скулах, да в пальцах он медленно вертел короткий, давно затупившийся карандаш. Когда Виктория наконец умолкла, кухня будто сжалась от тяжёлой тишины. Слышно было лишь, как мерно отсчитывают секунды старые настенные ходики.
— Значит, вот как они это видят, — негромко произнёс отец, глядя в темнеющее окно. — Квартира от папочки, а роскошный банкет — за счёт бедных преподавателей. Изящно. Даже слишком изящно.
— Серёжа, но мы ведь откладывали, — неуверенно вмешалась Марина Викторовна, теребя край полотенца. В её глазах стояла боль, та самая материнская, которая готова отдать последнее, лишь бы ребёнок не страдал. — Мы копили Виктории на будущее, на приданое… Дачу можно заложить. Если она его любит, если это её судьба… Как же совсем без свадьбы? Люди ведь заговорят, скажут, что мы родную дочь обделили.
— Мама, хватит! — Виктория резко подняла голову, и в её карих глазах впервые за весь вечер появился твёрдый, почти стальной блеск. — Какая судьба? Какое счастье? Ты сама слышишь, что говоришь? Они не семью собираются строить, они хотят нас унизить. Им нужен красивый спектакль для своих важных знакомых, где мы с вами будем стоять где-нибудь в дальнем углу, виновато улыбаться и выглядеть бедными родственниками. И всё это — на ваши честно заработанные гривны? Ради того, чтобы через год меня выставили за дверь без денег, без жилья и без достоинства? Нет. Этого не будет. Я лучше уйду хоть в монастырь, чем позволю вам заложить дедушкину дачу ради их высокомерия.
Сергей Павлович вдруг улыбнулся. Не весело, но тепло — с явной гордостью, которую он даже не пытался скрыть.
— Вот теперь узнаю свою дочь, — сказал он мягко. — Наша порода. А я, признаться, боялся, что любовь окончательно застила тебе глаза. В молодости я встречал подобных людей. У них на месте души — бухгалтерская ведомость, а вместо совести — калькулятор. Слушай меня внимательно, Виктория. Никаких ссуд мы брать не станем. И оправдываться перед ними тоже не будем. Но и просто исчезнуть, поджав хвост, — не наш способ. Раз уж эти господа предпочитают язык ультиматумов, условий и договоров, мы ответим им на том же языке. Недаром студенты столько лет называли меня строгим экзаменатором.
Он поднялся, подошёл к книжному шкафу, отодвинул несколько старых томов и достал из потайного отделения зелёную папку на тесёмках. Бумага на ней потемнела от времени, но внутри документы лежали аккуратно, ровной стопкой.
— Папа, что это? — Виктория с удивлением посмотрела на него.
— Это, доченька, наша семейная правда, которую я до поры до времени держал под замком, — ответил Сергей Павлович, развязывая тесёмки. — Помнишь маминого двоюродного дядю, академика Константина Олеговича, который много лет жил во Львове, в старом доме на набережной?