— И зарегистрирована она будет только на моё имя, — продолжил Сергей Павлович всё тем же ровным голосом. — Никаких частей для будущего зятя, никаких «пополам», никакого совместно нажитого имущества. Артём сможет там жить исключительно на правах гостя — переночевать, поставить тапочки у двери, не больше. Зато торжество — богатое, показное, с вашими фазанами, важными гостями, телекамерами, приездом полтавской родни и фейерверком над рекой — полностью ложится на вашу сторону. До последней гривны. И ремонт в этой квартире, уже по нашему проекту и с тем дизайном, который выберем мы, тоже оплачиваете вы. Ну как вам такой вариант? По словам вашего сына, это ведь честное равновесие: мы даём стены, вы — праздник.
Дмитрий Андреевич побагровел так резко, будто у него под кожей вспыхнул огонь. Он вскочил со стула, задев чашку локтем. Та перевернулась, и тёмный чай тонкой извилистой дорожкой потёк по безупречной белой скатерти.
— Вы что здесь устроили?! — взорвался он, мгновенно растеряв всю свою напускную солидность. — Издеваться надо мной решили? Я, значит, должен вбухать миллионы гривен в воздух, в вашу гулянку, а мой сын будет жить у вас на птичьих правах, чтобы вы потом выгнали его одним движением руки? Да вы кто вообще такие? Бумажные крысы! Я вас раздавлю, слышите?!
— Вот так быстро и слетает вся благородная маска, когда человеку показывают его же собственное отражение, — негромко, но так холодно, что в комнате словно стало тише, сказала Марина Викторовна. Она смотрела прямо на Татьяну Сергеевну, чьё лицо перекосилось от ярости. — Пока речь шла о том, чтобы вытолкнуть за порог мою дочь после того, как мы потратим последние накопления на ваш парад тщеславия, вам это казалось разумным и практичным. А стоило предложить вам те же правила — и вы сразу назвали это издевательством.
— Виктория! — Артём метнулся к девушке, почти умоляюще протягивая к ней руки. — Вика, ну зачем ты всё так приняла? Это же были просто разговоры, ну… семейные обсуждения! Мы ведь любим друг друга! Хочешь, всё оформим поровну? Хочешь, вообще без банкета — просто распишемся и всё, только мы с тобой? Пап, скажи им! Мы же можем договориться!
Виктория отступила на шаг и спрятала ладонь за спину, не позволив ему прикоснуться. Она смотрела на него внимательно и почти с удивлением. Ещё вчера он казался ей сильным, уверенным, взрослым. Сейчас же перед ней стоял суетливый, испуганный человек, который мгновенно оказался готов отказаться от всех громких принципов своего грозного отца, едва увидел чужие деньги. От этого зрелища ей стало настолько гадко, что даже воздух рядом с ним казался тяжёлым.
— Нет, Артём, — произнесла она спокойно, без дрожи в голосе. — Мы уже ни о чём не договоримся. Вчера ты дал мне три дня, чтобы подумать. Мне хватило одного. Ответ у меня есть прямо сейчас: свадьбы не будет. Ни вашей, ни нашей, никакой.
Она подошла к маленькой тумбе у двери, взяла тонкое золотое кольцо с крошечным фианитом — то самое, которое он надел ей в день помолвки, — и вернулась к столу. Несколько секунд подержала его в пальцах, а затем положила прямо на край столешницы, в растекающуюся чайную лужицу.
— Заберите это. И уходите из нашего дома. Твои вещи я соберу сегодня и завтра утром отправлю курьером. Ключи от твоей съёмной квартиры передам консьержу.
— Да чтоб вы все!.. — сорвалась на визг Татьяна Сергеевна, вцепившись сыну в рукав пиджака. — Пойдём, Артём! Нечего стоять перед этими зазнавшимися нищебродами! Ещё посмотрим, кому ты понадобишься со своим характером и этими святошами-родителями! Побегаешь по углам, потом сама приползёшь, только поздно будет!
Они вывалились из квартиры почти с грохотом: хлопали дверями, шуршали дорогие пальто, сыпались угрозы и оскорбления. В подъезде ещё долго разносились их голоса, злой перестук каблуков по ступеням, тяжёлое дыхание Дмитрия Андреевича. Потом внизу рявкнул двигатель большого внедорожника, по асфальту резко пискнули шины — и наконец наступила тишина.
В гостиной снова стало спокойно. Сергей Павлович несколько мгновений стоял неподвижно, потом взял кухонное полотенце и молча начал вытирать чай со стола. Он тщательно промокнул скатерть, собрал мокрую ткань в комок и выдохнул так глубоко, будто с его плеч сняли мешок, набитый камнями.
— Прости, доченька, — тихо сказал он, поднимая на Викторию виноватый взгляд. — Вышло жёстко. Но иначе таких людей не остановишь. Этот нарыв нужно было вскрыть сейчас, пока он не отравил тебе всю жизнь.
Виктория подошла к нему, обняла за шею и прижалась щекой к его колючей щетине. Слёзы всё-таки вырвались наружу, но в них уже не было ни унижения, ни отчаяния. Это были слёзы облегчения — резкого, почти головокружительного освобождения от страшной ошибки, у самого края которой она стояла ещё вчера.
— Спасибо, папа, — прошептала она и попыталась улыбнуться сквозь мокрые ресницы. — Спасибо вам обоим. Вы меня спасли.
— Ну всё, хватит устраивать потоп, — мягко сказала Марина Викторовна, обнимая их обоих и украдкой смахивая слезинку краем фартука. — Чай совсем остыл. Сейчас заварю новый — с мятой и смородиновым листом. И пирог ещё тёплый, между прочим.
Они снова сели за стол — уже втроём, близко друг к другу, как будто после бури дом стал ещё роднее. За окном шуршал осенний дождь, смывая с улиц пыль, следы шин и чужую спесь. В маленькой кухне мягко светила лампа, пахло яблоками, корицей и свежим чаем. А впереди начиналась другая жизнь — спокойная, честная и свободная, без чужих ультиматумов, холодного расчёта и любви, которая оказалась всего лишь красивой подделкой.