— Дмитрий, я знаю, что ты уже подготовил для него комнату, — ровно, почти без выражения сказала Наталья. — Он мне всё рассказал. Запомни: с отцом он жить не будет. Никогда. Даже не пытайся начинать эту войну.
В ту субботу, когда до полудня оставалось пять минут, я, как обычно, поднялся на третий этаж. Наталья открыла почти сразу, но дальше порога меня не пропустила. Встала в дверном проёме так, будто заранее решила: ни на шаг.
Из квартиры тянуло приглушённым голосом телевизора — где-то в глубине, скорее всего на кухне, кто-то невнятно говорил с экрана.
— Сегодня без него, — произнесла она сухо и спокойно.
— Заболел? — я машинально вытянул шею, пытаясь заглянуть ей за плечо.
— Нет.
Она вышла на лестничную площадку и аккуратно прикрыла дверь за собой, оставив лишь глухой фон из-за стены. Смотрела прямо, не моргая, словно читала по памяти тяжёлую фразу, которую долго репетировала.
— Я ничего ещё не начинал, Наталья.
— Вот и не начинай.
В её голосе не было крика, но эта холодная уверенность ударила сильнее любой истерики.
— Это Кирилл? — не выдержал я. — Он ему про меня что-то нашёптывает?
Наталья посмотрела так, будто я при людях сказал редкую глупость. Даже злости в её взгляде почти не было — одна усталая, глухая обречённость.
— Кирилл здесь вообще ни при чём.
— Ну да, конечно.
— Иди домой, Дмитрий.
Дверь за ней закрылась негромко. Без хлопка, без демонстративной ярости — просто мягкий щелчок замка. И именно от этой будничной тишины стало во много раз больнее, чем если бы она сорвалась на крик.
А ведь ещё три вечера подряд я после смены собирал письменный стол для сына. Возился с ним до поздней ночи — упрямо, зло, почти с каким-то нелепым азартом. На третий вечер, когда пустая коробка наконец перекочевала на балкон, у меня в ладони обнаружилась лишняя деталь: длинный мебельный шуруп с плоской шляпкой. В инструкции такого вообще не значилось.
Я повертел его между пальцами, кинул в верхний ящик и решил, что стол и без него держится нормально.
Если честно, левый край чуть отдавал люфтом, стоило навалиться посильнее. Но я ведь не собирался проверять его на прочность собственным весом.
Мне до одурения хотелось успеть к этим выходным. Чтобы всё было готово: стол, новая кровать с плотным жёстким матрасом, шкаф, лампа на длинной гибкой ножке.
Эту лампу Матвей ещё в магазине крутил в руках, выгибал в разные стороны, а потом чуть улыбнулся и сказал:
— О, как у космонавтов.
После разговора с Натальей я спустился во двор, сел в машину и минут десять просидел неподвижно, обеими руками вцепившись в холодный руль. Внутри ворочалась тяжёлая, слепая обида — такая, от которой хочется немедленно найти виноватого.
Я достал телефон и позвонил двоюродному брату Роману.
Он выслушал мой сбивчивый поток слов и уверенно сказал именно то, что мне тогда было проще всего принять:
— Настроила. Обычная история, брат. Мать внушила, пацан теперь повторяет, как эхо.
С Натальей мы развелись два года назад. Без громких скандалов, без унизительного дележа тарелок, вилок и телевизора. Просто однажды стало очевидно: я живу между суточными сменами и ночными авариями на теплосетях, она с утра до вечера пропадает в бухгалтерии стоматологии, а все наши разговоры давно сжались до двух бытовых вопросов — кто заберёт Матвея с тренировки и что купить на ужин.
Квартиру я оставил им. Сначала мотался по съёмным углам, потом всё-таки влез в ипотеку и купил двухкомнатную квартиру на Оболони, в новом доме, где в подъездах ещё стоял едкий запах свежей строительной краски.
Четверть зарплаты уходила на алименты, почти половину забирал банк. Я не жаловался. Мне казалось, что нормальный мужчина именно так и должен поступить.
Через год у Натальи появился Кирилл. Высокий, спортивный, тошнотворно вежливый менеджер из автосалона. Я сталкивался с ним всего раза три, и каждый раз он первым протягивал руку.
При мне Матвей называл его просто по имени — спокойно, без всякой интонации. И почему-то именно это раздражало меня до зубовного скрежета.
Всё лето мы с сыном стабильно проводили вместе каждую субботу. Ездили на старое водохранилище, копались в гараже с цепью на его велосипеде, ели на лавочке в парке шаурму, с которой соус тек по пальцам, и молчали.
Молчали не неловко, а по-своему уютно — так, как умеют только близкие люди, которым не нужно постоянно доказывать друг другу своё присутствие словами.
А в сентябре этот тихий, привычный механизм вдруг хрустнул и развалился.
Началось всё с того, что в начале месяца я вечером бродил по своей новой, ещё полупустой квартире и внезапно остро почувствовал, насколько в ней пусто. Потом стоял в очереди к кассе в супермаркете и от тоски написал Роману:
«Слушай, а если мне Матвея к себе насовсем забрать? Место теперь есть, школу найдём».
Роман ответил почти сразу:
«О, отличная тема! Алименты конские с себя снимешь, ещё и Наталья тебе платить начнёт. Двойная выгода!»
Я тогда хмыкнул над его шуткой, быстро набрал:
«Ну да, и это тоже».
Поставил смеющийся смайлик, сунул телефон в карман, вышел из магазина — и напрочь забыл об этой переписке.
Через пару дней, в субботу, мы с Матвеем заехали на заправку. Он остался в машине вместе с моим телефоном.
Пароль на экране был его день рождения. Я сам когда-то поставил такую комбинацию, чтобы он не дёргал меня каждый раз, когда захочет во что-нибудь поиграть.
Когда я вернулся с чеком и стаканчиком кофе, сын сидел, отвернувшись к боковому стеклу. Телефон лежал на панели экраном вниз.
Раньше такого не бывало. Обычно мобильник приходилось забирать у него чуть ли не с боем.
На обратной дороге, чувствуя какую-то смутную тревогу, я купил ему эскимо. Матвей взял мороженое, держал в руке до тех пор, пока шоколад не начал капать на джинсы, а потом молча выбросил его в урну на ближайшем светофоре.
Тогда я не придал этому значения. Решил: настроение, подростковая хмурость, мало ли. Но с того дня Матвей будто покрылся тонкой ледяной коркой.
Он начал просить отвозить его домой раньше обычного. Мой телефон больше ни разу не попросил. В дороге сидел молча, уткнувшись взглядом в окно, и с каким-то ожесточением ковырял заусенец на большом пальце.
И я сделал вывод, который на тот момент показался мне абсолютно логичным: дома ему плохо.
Отчим давит. Мать занята новой личной жизнью. Парень замкнулся и не знает, как сказать об этом вслух.
А если Наталья этого в упор не замечает, значит, мои недавние мысли пора превращать не в фантазию, а в план спасения. Значит, нужно действовать всерьёз.
Однажды, стоя в пробке, я осторожно закинул удочку:
— Слушай, Матвей… А если бы у тебя у меня была своя комната? Не на выходные, а насовсем. Как бы ты к этому отнёсся?
Он долго смотрел на серую ленту дороги впереди, будто ответ был написан где-то на асфальте.
— Не знаю, пап, — наконец сказал он.
А потом, даже не повернув головы, добавил тише:
— А тебе это правда нужно?
Я тогда сразу засуетился. Начал горячо убеждать, что, конечно, нужно, что за странный вопрос, как он вообще мог такое подумать. Матвей только кивал.
Его отстранённость я принял за растерянность перед переменами и принялся торопливо выкладывать свои планы: всё продумано, с напарником по сменам я договорюсь, рядом есть седьмая школа, кстати, очень неплохая, и до неё всего десять минут пешком.