Матвей слушал меня, время от времени кивал, но на слове «школа» я вдруг ясно понял: мысленно он уже не рядом. Будто вышел из машины, оставив на сиденье только свою молчаливую оболочку.
────────────────────────
Теперь же, сидя в салоне, который быстро выстужался после того, как Наталья захлопнула дверь, я снова и снова прокручивал тот разговор. Только теперь выворачивал его так, чтобы он подтверждал мою правоту.
Он ведь не отказался. Не сказал: «Нет, пап, я не хочу». Он всего лишь пробормотал, что не знает.
А раз так — значит, всё это Наталья. Её давление, её слова, её настрой против меня.
────────────────────────
Роман отреагировал быстро и без лишних рассуждений: нашёл мне юриста.
Елена Сергеевна оказалась женщиной строгой, почти каменной. Принимала она в кабинете, где в углу стоял огромный фикус с пыльными листьями. За консультацию длиной в час она взяла шесть тысяч гривен и таким ровным, бесстрастным голосом объяснила мне порядок действий, будто раскладывала по папкам чужие документы.
Место проживания ребёнка, сказала она, устанавливает суд. Учитываются условия в квартире, рабочий график родителей, эмоциональная привязанность ребёнка. А поскольку Матвею уже исполнилось десять, его мнение обязаны выслушать.
— А если он там просто повторит то, что ему мать в голову вложила? — не выдержал я.
— Суд его выслушает, — сухо произнесла юристка. — Органы опеки тоже проведут свою оценку. Но сразу предупреждаю: быстро это не решается. Речь о месяцах. Сначала предварительное заседание, затем запросы, проверки, заключения. После принятия иска к вам придёт инспектор — оценивать жилищно-бытовые условия. Вы готовы к тому, что вашу квартиру, ваш быт и вас самого будут рассматривать очень внимательно?
— Мне нечего прятать, — сказал я слишком поспешно.
Елена Сергеевна коротко кивнула:
— Тогда готовим заявление.
────────────────────────
Уже на следующий день я взялся уговаривать своего сменщика Геннадия.
Мы сидели в крохотной каптёрке при котельной. Геннадий с невозмутимым видом нарезал докторскую колбасу прямо на разложенной старой газете, а я, размахивая руками, объяснял, как теперь всё устрою: утренние смены беру себе, ночные отдаю ему.
— А мальца самого ты спросил? — пробурчал Геннадий, не поднимая глаз от ножа.
— Конечно спросил.
— Именно спросил? Или просто сообщил, как теперь будет?
— Геннадий, ну не начинай.
— Я и не начинаю, Дмитрий. У меня своих двое, я эту механику насквозь знаю. Дети кивают, чтобы взрослого не обидеть, а взрослый потом ходит довольный и уверен, что получил твёрдое согласие.
Тогда я вспылил. Резко сказал, что у нас с Матвеем совсем другие отношения, что он мне доверяет и уж точно не стал бы молчать, если бы был против.
Геннадий только тяжело выдохнул и молча протянул мне толстый кусок батона с колбасой.
────────────────────────
Иск я всё-таки подал. Роману отправил короткое сообщение: «Всё. Запустил процесс». В ответ прилетел поднятый вверх большой палец.
Дома я лёг на диван в той самой детской, которую обставлял с таким старанием, и долго смотрел в белый потолок.
Внутри ворочалась тревога — вязкая, неприятная, как холодная глина. Но сверху её придавливало другое чувство: твёрдое, упрямое, почти злое убеждение, что я поступаю правильно.
Я ведь спасал сына.
────────────────────────
Суд принял дело, и тяжёлая бюрократическая машина начала медленно проворачиваться.
Прошёл почти месяц, прежде чем до моей квартиры добралась инспектор из опеки.
Сухая, собранная женщина с потрёпанной кожаной папкой в руках прошла по комнатам обстоятельно, без суеты. Заглянула в холодильник, где было почти пусто. Открыла шкафы. Присела на новую кровать Матвея, ладонью проверила матрас.
— Стол шатается? — неожиданно спросила она, положив руку на угол письменного стола.
— Чуть-чуть, — зачем-то признался я и тут же почувствовал себя школьником у доски. — Когда собирал, один лишний шуруп остался. Я подтяну, всё исправлю.
Инспектор ничего не сказала. Просто сделала пометку в своём бланке.
────────────────────────
Через несколько дней позвонила Наталья.
Голос у неё был непривычный — ниже обычного, сорванный, будто с внутренней трещиной.
— С Матвеем сегодня разговаривали в школе, — сказала она без всякого вступления. — Вызвали к психологу. При классной руководительнице. Спрашивали, с кем ему лучше жить и почему. Опека уже подключилась. Дмитрий… ты вообще понимаешь, что натворил?
— Наталья, это предусмотрено законом. Обычная процедура.
— Процедура, — повторила она тихо, как эхо. — Мой ребёнок пришёл домой и до вечера сидел, уставившись в стену. Не сказал ни слова. Потом подошёл ко мне и спросил: «Мам, ещё много чужих людей будут копаться у меня внутри?»
— Я не хотел, чтобы ему было больно…
— Ты никогда не хочешь ничего плохого, Дмитрий, — она судорожно вдохнула в трубку. — Ты просто не понимаешь, что делаешь. Вот в этом и ужас.
Связь оборвалась.
────────────────────────
Вечером телефон коротко звякнул.
Сообщение было от Матвея.
Первое, которое он сам написал мне за последние полтора месяца: «Не приходи в субботу. Я с тобой не поеду».
Я перечитал эти слова один раз. Потом второй. Потом третий. После этого положил телефон на стол экраном вниз.
Минуту спустя снова схватил его. Пальцы почему-то дрожали, пока я набирал: «Матвей, сынок, давай просто поговорим».
Отправил.
Серые галочки почти сразу стали синими. Прочитано.
Ответа не было ни через час, ни утром.
────────────────────────
В пятницу, сразу после смены, я поехал к его школе. По дороге клялся себе, что не стану подходить, не буду звать, не полезу с разговорами. Просто увижу издалека и удостоверюсь, что с ним всё в порядке.
Около половины третьего Матвей вышел на крыльцо вместе с каким-то лопоухим одноклассником.
Они оживлённо болтали. Матвей что-то рассказывал, размахивал рюкзаком и смеялся — легко, по-настоящему, так, как давно не смеялся рядом со мной.
Потом, уже почти у ворот, он вдруг поднял голову.
И заметил мою припаркованную машину.
Смех оборвался мгновенно. Матвей замер, словно наткнулся на стену. Потом быстро бросил что-то приятелю, резко развернулся и почти бегом пошёл в другую сторону — к автобусной остановке.
Ни разу не оглянулся.
Я просидел в остывающей машине ещё минут пятнадцать и только потом сумел повернуть ключ в замке зажигания.
────────────────────────
В субботу я всё равно приехал к их дому. Как одержимый.
Полчаса стоял возле подъезда, одну за другой выкуривая сигареты. Наверх так и не поднялся.
Когда вернулся в свою пустую квартиру, первым делом зашёл в детскую. Подошёл к письменному столу и с силой надавил на край. Стол жалобно скрипнул и качнулся.
Я резко выдвинул ящик, достал тот самый проклятый шуруп и долго смотрел на его плоскую шляпку, пока в глазах не начало резать.
Меня почему-то приводило в ярость, что эта маленькая железная деталь никуда не подходит.
────────────────────────
Следующая неделя прошла мутно, будто я всё время смотрел на жизнь через запотевшее стекло.
Роман звонил, пытался меня подбодрить:
— Держись, брат. У тебя позиция крепкая. Это она пацана накрутила. В опеке не дураки сидят, разберутся.
Я слушал его как фоновый шум. Отвечал невпопад, мычал что-то в трубку и сам не понимал, согласен я с ним или уже нет.
Внутри моей «крепкой позиции» появилась глубокая трещина. Я всё ещё злился, но злость уже не цеплялась за Наталью. Она разворачивалась ко мне самому, потому что я никак не мог понять, в какой именно момент свернул не туда.
И всё чаще перед глазами вставала та сцена на заправке: телефон, лежащий экраном вниз, хотя раньше Матвей держал его в руках до последней секунды.
────────────────────────
Потом позвонила Елена Сергеевна.
Она сообщила деловым тоном, что первое полноценное заседание назначено на конец ноября. Я уже хотел попрощаться, но юристка вдруг замолчала. Пауза вышла слишком длинной и совсем на неё не похожей.
— Дмитрий Павлович, — наконец сказала она. — Ответьте мне честно. Вы действительно уверены, что мальчик сам хочет жить с вами?
— Он никогда прямо не говорил, что не хочет, — глухо ответил я.