— Для суда это разные вещи, — тихо, но жёстко сказала Елена Сергеевна.
Я сухо ответил, что со своими семейными делами как-нибудь разберусь без посторонних подсказок, и положил трубку.
────────────────────────
Развязка случилась в четверг, ровно за неделю до заседания. С самого утра небо будто прорвало: дождь валил стеной, ветер с размаху бил по стёклам котельной, и старые рамы подрагивали от каждого порыва.
Часов около шести вечера в каптёрке треснула внутренняя связь. Охранник Алексей сказал хриплым голосом:
— Дмитрий, у проходной пацан какой-то. Весь мокрый, дрожит, еле стоит. Говорит, что он твой сын.
Матвей жался под узким металлическим козырьком возле шлагбаума. Рюкзак на плече потемнел от воды, ветровка прилипла к телу, с капюшона на асфальт стекали мутные струйки. У меня в тот миг внутри всё похолодело.
Чтобы доехать до нашей базы в такой час, ему нужно было почти сорок минут трястись в маршрутке, ещё и с пересадкой, через забитый пробками город, а потом идти пешком вдоль гаражей и пустырей — в темноте, под ливнем, мимо промзоны.
Адрес он, оказывается, запомнил каким-то чудом. В августе я однажды привозил его сюда, показывал котельную, а он тогда изображал инспектора и серьёзно записывал название предприятия в свой маленький блокнот.
Господи, у меня даже ноги ослабли от одной мысли: а если бы на него в той темноте выскочили бродячие псы?
Я не стал ничего спрашивать. Просто схватил его в охапку и почти внёс в каптёрку. Выкрутил старый масляный радиатор на максимум, достал термос, налил ему в кружку обжигающий чай. Собственные пальцы у меня ходили ходуном.
Снял с него насквозь промокшую куртку и повесил её на горячую трубу, чтобы хоть немного просохла.
— Ты понимаешь, что натворил? — выдохнул я, глядя, как у него стучат зубы. — Один, через весь город, через промзону, в такую погоду…
Матвей опустился на табурет, обеими руками вцепился в горячую фаянсовую кружку. Пальцы у него были белые, как мел. Он смотрел вниз и произнёс глухо:
— Забери заявление.
— Матвей, сейчас сначала согреешься, потом поговорим…
— Забери иск, папа, — перебил он. — Если не заберёшь, я сам скажу судье, что не хочу жить с тобой. Нам школьный психолог объясняла: меня обязаны выслушать. Мне уже больше десяти.
Я медленно сел напротив него. Сердце так колотилось, будто поднялось куда-то к горлу.
Страх от того, что он мог пропасть по дороге, вдруг смешался с другим ужасом — от его спокойного, почти ледяного голоса.
— Подожди, — сказал я. — Давай не вот так. Сначала выдохнем. Тебя кто-то просил это сказать? Наталья?
— Нет.
Он наконец поднял глаза. В них блестели слёзы, но голос оставался ровным. И в этот момент я с каким-то животным ужасом понял: он не сейчас это придумал. Он всю дорогу, в дрожащей маршрутке, повторял про себя эти фразы.
— Помнишь заправку? В сентябре, — сказал Матвей. — Я тогда взял твой телефон. Пароль был мой день рождения. Я просто хотел поиграть, пока ты расплачиваешься. А у тебя был открыт мессенджер. И я увидел вашу переписку с дядей Романом.
Я нахмурился, не сразу сообразив, о чём он.
— Ты написал дяде Роману, что хочешь забрать меня к себе, — продолжил он, и теперь голос у него всё-таки дрогнул. — Я тогда сначала обрадовался. Правда. Подумал: здорово, папа хочет, чтобы я жил у него. А потом прочитал, что он тебе ответил. Он написал, что тогда с тебя снимут эти огромные алименты, и мама ещё будет тебе платить. Что получится двойная выгода.
Матвей сглотнул, словно слова царапали ему горло.
— А ты написал: «Ну да, и это тоже». И смайлик смеющийся поставил.
В каптёрке стало так тихо, что я слышал только щелчки нагревающегося радиатора и глухой, тяжёлый гул насоса за стеной.
Меня будто окатили водой из проруби. Я вспомнил. Вспомнил сразу, до последней мелочи.
Я стоял в супермаркете с корзинкой в руке, за пару дней до той поездки на заправку. Роман, как обычно, кинул свою циничную шуточку. А я был после смены, вымотанный, злой, и в тот момент его фраза почему-то показалась мне смешной.
Я ответил машинально, просто поддержал идиотскую болтовню. Потом сунул телефон в карман и выбросил переписку из головы. Совсем. А на заправке приложение, видимо, так и осталось открытым в фоне.
И тут перед глазами вспыхнула та самая картинка: телефон, лежащий экраном вниз на панели. Мороженое, которое таяло и капало Матвею на светлые джинсы. Урна возле перекрёстка.
— Матвей… Господи, сынок, это была тупая шутка. Роман ляпнул, а я не подумал и…
— Ты поставил смайлик, — жёстко сказал он.
— Да не нужны мне эти проклятые деньги!
Он смотрел прямо на меня. Не отводил глаз. Ждал.
У Натальи иногда был точно такой же взгляд — острый, насквозь видящий. Так она смотрела, когда уже знала правду, но всё ещё давала человеку шанс хотя бы самому себе не соврать.
Мне до боли хотелось выкрикнуть: «Нет!» Это спасительное, удобное, лживое «нет» уже стояло на языке.
— Нужны, — выдавил я наконец, чувствуя, как внутри что-то рушится. — Не это главное, Матвей. Клянусь тебе, не это. Но… да, я тогда об этом подумал. Ипотека, алименты, зарплата — я каждую тысячу считаю до следующей получки. И когда Роман написал эту гадость, у меня мелькнуло: а ведь правда, станет полегче. Я не буду врать тебе, что такой мысли не было.
Матвей медленно кивнул — не по-детски, слишком взрослым движением.
— Вот, — сказал он. — Я и думал, что ты так ответишь. Если честно.
— Но почему ты сразу мне не сказал? — почти сорвался я. — Там же, на заправке!
— А как? — Он чуть повёл плечами, и в этом коротком жесте было столько усталой горечи, сколько не должно быть у ребёнка в десять лет. — Сказать: «Пап, ты хочешь забрать меня из-за денег»? Я же сам не понимал, правда это или я себе напридумывал. Я маме рассказал. Она сказала, что сама с этим разберётся. Я очень просил её не говорить тебе, что это я прочитал. Ты бы расстроился. А у нас же была суббота… ты тогда мне ту классную лампу купил…
Он резко замолчал и сделал большой глоток чая, словно прячась за кружкой.
— А потом ты подал в суд, — продолжил Матвей почти шёпотом. — Потом в школе ко мне пришла эта тётя. И они вместе начали всё вытаскивать… спрашивали, кого я люблю сильнее — маму или тебя. Я не мог сказать им правду про телефон. Потому что тогда ты узнал бы это в суде и точно решил бы, что мама меня научила так врать.
— Я бы так не подумал…
— Подумал бы, — спокойно сказал он. Без злости, просто как факт. — Ты же про Кирилла подумал.
Мне нечего было ответить.
Все эти недели я сам себя накручивал, мысленно сражался с «чужим мужиком» в их квартире, убеждал себя, что вытаскиваю сына из плохой обстановки. А настоящий вклад Кирилла в жизнь Матвея, как выяснилось, был куда проще: он вечерами играл с ним в приставку и не лез с нравоучениями.
— Он нормальный, — добавил Матвей. — Мы с ним в «Мир танков» играем. Он вообще не умеет, я его каждый вечер разбиваю.
Я нервно усмехнулся, но смех вышел хриплым и каким-то жалким. Матвей в ответ едва заметно улыбнулся.
────────────────────────
За окнами совсем стемнело. На проходной загорелся жёлтый фонарь, и его свет выхватывал из темноты косые струи дождя.
Я вдруг опомнился и достал телефон. На экране висело девять пропущенных вызовов от Натальи.
────────────────────────
Она приехала на такси примерно через сорок минут.
Влетела на территорию базы без зонта, в наспех наброшенном пальто, расстёгнутом и промокшем по краям.
Наталья остановилась в трёх шагах от меня под козырьком проходной.