Она стояла под козырьком, прерывисто втягивая воздух, будто бежала всю дорогу от самых ворот.
— Я была уверена, что он у Валерии со второго этажа решает математику! — выдохнула Наталья, почти срываясь на крик. — А потом от него приходит сообщение из маршрутки: «Я к папе поехал, только не злись». Я думала, сердце остановится.
— Он уже рассказал мне, Наталья.
Она застыла, словно её окатили холодной водой.
— Рассказал?.. Всё?
— Про сообщения с Романом.
На её лице, до этого натянутом и жёстком, что-то вдруг дрогнуло. Напряжение спало не сразу, будто треснула туго затянутая струна. Наталья провела дрожащими пальцами по мокрым волосам, отводя от лица прилипшие пряди.
— Господи… — тихо сказала она. — Дмитрий, я всё это время почти не спала. Не знала, как тебе в глаза посмотреть. Как вообще произнести такое.
— Могла сказать сразу. Тогда. На лестнице, в подъезде.
— Могла, — она устало опустила голову. — Только он просил. Почти умолял, чтобы я его не выдавала. Говорил, что сам тебе признается, когда решится. А потом, когда мы стояли на площадке… я увидела, как ты на меня смотришь. С такой злостью. С таким обвинением. И мне стало легче сказать то самое «никогда». Забрать всё на себя. Я решила: пусть лучше ты будешь ненавидеть меня, чем собственного сына.
— Это было неправильно.
— Я знаю.
— А насчёт того, что Кирилл его якобы настраивает против меня…
— Историю про Кирилла ты придумал себе сам, — Наталья криво усмехнулась, и в этой усмешке не было ничего весёлого. — Я всё ждала, когда ты сам поймёшь, насколько это нелепо.
Мы молчали под мутным жёлтым светом фонаря. С края бетонного козырька срывались тяжёлые капли и звонко разбивались о мокрый асфальт.
Она не стала просить прощения за то, что соврала, пытаясь защитить Матвея. Я не произнёс извинений за то, что был слеп и упрям.
Наверное, у нас обоих просто не осталось сил на громкие слова и сцены.
— Я отзову заявление, — сказал я, глядя куда-то мимо неё.
— Завтра?
— Сегодня уже никто ничего не примет. Утром свяжусь с Еленой Сергеевной.
— Хорошо.
────────────────────────
Дверь каптёрки тихо скрипнула и приоткрылась. На пороге появился Матвей.
Я успел набросить ему на плечи свою рабочую форменную куртку на синтепоне. На нём она висела мешком и доставала почти до колен.
Наталья сразу шагнула к нему, торопливо натянула огромный капюшон и начала застёгивать молнию до самого подбородка.
Матвей выдержал это ровно секунду. Потом осторожно убрал её руки.
— Мам, я сам.
────────────────────────
До дома я довёз их почти в полной тишине. Дворники мерно ходили по лобовому стеклу, разгоняя дождевую воду в стороны.
Матвей сидел на заднем сиденье и смотрел в окно на размытые вывески, расползавшиеся цветными пятнами по мокрому стеклу.
Один раз я заметил в зеркале заднего вида его взгляд. Внимательный, настороженный. Он почти сразу отвернулся.
Но не мгновенно. На короткое, почти незаметное мгновение мы всё-таки встретились глазами.
────────────────────────
Елена Сергеевна выслушала меня по телефону без единой лишней эмоции, своим обычным холодноватым деловым тоном.
— Поняла вас, Дмитрий Павлович. Подготовим отказ от исковых требований.
Шесть тысяч гривен мне, конечно, никто возвращать не собирался. Но, если честно, это оказалась самая маленькая цена за урок, который я получил в жизни.
Тридцатого числа я перевёл алименты. Ровно столько, сколько положено по закону. До последней копейки.
Роман позвонил в выходные. Я ответил сухо, что занят по горло и разговаривать не могу. После этого он больше не появлялся.
────────────────────────
На следующей смене Геннадий не спросил ни о чём.
Он просто молча подвинул ко мне через газету свой вечный бутерброд с докторской колбасой.
────────────────────────
Матвей не приехал ни в ближайшую субботу, ни через неделю. Я не настаивал. Не звонил. Не пытался вытянуть из него ответ.
Отправил только одно короткое сообщение: «Я жду тебя в любой день. Комната на месте».
Ответа не последовало.
Выходные я проводил в пустой квартире, бродя из комнаты в комнату без всякой цели. Мыл посуду, которой сам же почти не пользовался. Переставлял кружки. Вытирал чистый стол.
А в воскресенье вечером вдруг с ужасом понял: за двое суток я ни разу не произнёс вслух ни одного слова.
────────────────────────
На третью субботу, в самом начале холодного и ветреного декабря, ровно в десять утра коротко пискнул домофон.
Я нажал кнопку, даже не спросив, кто там.
Матвей поднялся сам. Один.
Позже выяснилось, что Наталья просто высадила его у подъезда и уехала по своим делам.
Он снял грязные ботинки, аккуратно поставил их у двери носками вперёд — так, будто всегда здесь так делал, — и прошёл на кухню.
— Я ненадолго, — сказал он, разглядывая узор на линолеуме. — Часа на два. Максимум.
— Хорошо.
— И… — он замялся. — Ты только ни о чём не спрашивай, ладно?
— Не буду.
Мы сели пить чай. Я поставил на стол овсяное печенье, купленное ещё в пятницу, хотя сам себе до конца не признавался, зачем его взял.
Матвей выбрал одно, откусил кусочек и какое-то время вертел печенье над блюдцем.
— Я на тебя не злюсь, пап, — вдруг сказал он, не поднимая глаз от крошек. — Правда. Просто мне очень не хочется, чтобы меня считали… ну… выгодным.
Я ответил, что понимаю.
И это было не для красного словца. Я действительно понимал.
Он вскинул глаза и посмотрел на меня так пристально, будто проверял: не вру ли я снова, не говорю ли то, что удобно сказать взрослому.
Я не стал засыпать его извинениями. Не произносил «прости» и не клялся, что «больше никогда».
Слова за последнее время обесценились. Они лежали где-то внутри, как пустые фантики в кармане.
— Может, когда мне в четырнадцать паспорт дадут, — протянул он задумчиво. — Тогда посмотрим. Я пока не решил.
— Посмотрим, — спокойно согласился я.
────────────────────────
Он допил уже остывший чай и, не спрашивая разрешения, вышел из кухни. По коридору направился в свою комнату.
Я остался на табуретке и стал прислушиваться.
Вот он подошёл к шкафу. Дверца открылась. Потом закрылась. Скрипнул стул. Матвей сел.
Через пару минут из детской донёсся знакомый деревянный скрип.
— Пап! — позвал он. — Он шатается.
Я зашёл в комнату.
Матвей сидел за столом, опершись локтем на левый край столешницы, и стол под его рукой мерно покачивался.
— Там после сборки один шуруп лишний остался, — признался я, подходя ближе. — Я тогда голову сломал, но так и не понял, куда его надо вкручивать.
Матвей молча выдвинул верхний ящик. Достал тот самый длинный шуруп и покрутил его между пальцами. Почти так же, как я крутил его в те вечера.
Потом он сполз со стула, опустился на колени и заглянул под столешницу.
Я сходил в прихожую за отвёрткой, вернулся и лёг на ковёр рядом с ним.
Там, внизу, в неудобном слепом углу, где сходились две опорные доски, нашлось крошечное заводское отверстие. Едва заметное. То самое, которое я в спешке когда-то пропустил.
Матвей изо всех сил прижимал угол столешницы сверху, а я, лёжа на спине, вкручивал шуруп в дерево.
Металл входил туго, с сухим скрипом, словно сам прокладывал себе дорогу. Но когда шляпка наконец утонула почти заподлицо, стол перестал двигаться.
— Держится, — сообщил Матвей, выбираясь из-под стола и постучав костяшками пальцев по углу.
— Держится.
Он отряхнул колени джинсов и снова сел на стул.
Положил обе ладони на ровную поверхность стола и медленно провёл по ней, будто проверял не только мебель, а всё то хрупкое, что ещё оставалось между нами.
— Пусть он здесь стоит, — тихо сказал Матвей. — Я буду по субботам приходить и делать тут математику. Если ты не против.
Я сказал, что не против.
Потом протянул руку и щёлкнул выключателем на лампе — той самой, с гибкой ножкой. На стол лёг мягкий жёлтый круг света.
Матвей подтянул плафон ближе, направил луч в белый потолок и едва заметно улыбнулся.
— Почти как у космонавтов.