Два года назад, когда нужно было всего-то пару часов присмотреть за ребёнком после операции, а ваша мама отказалась, потому что у неё, видите ли, серия любимого сериала и герань на подоконнике без полива погибнет? Где оно пряталось, это милосердие, когда вы оба хором уговаривали меня не записывать Киру на рисование, потому что «краски сейчас дорогие, лучше свекрови на юбилей нормальный подарок купить»?
— Не смей вытаскивать старьё! — Евгения Сергеевна залилась багровым румянцем. — Я ему мать! Я его на ноги поставила, выучила, человеком сделала! А ты явилась, когда уже всё было готово!
— Всё было готово? — Валерия произнесла это почти шёпотом.
И именно эти слова окончательно что-то в ней оборвали.
— Что именно было готово, Евгения Сергеевна? Эта квартира, где вы сейчас распоряжаетесь, куплена после продажи двухкомнатной квартиры моих родителей в центре и на мои личные сбережения. Роман в покупку не вложил ни одной гривны. Даже оформление сделки оплачивала я. Роман, ты ведь помнишь брачный договор? Тот самый, который ты молча подписал перед сделкой, потому что твоей зарплаты на тот момент не хватало даже на аренду нашей старой однушки?
В прихожей будто воздух застыл. Тишина стала плотной, тяжёлой, звенящей. Из кухни доносилось только тихое шипение картошки, забытой на сковороде.
Евгения Сергеевна медленно, как во сне, повернула голову к сыну.
— Какой ещё договор? Ромочка… что она несёт? Ты же говорил, что вы покупали вместе. Ты же сам сказал, что половина квартиры твоя.
Роман стоял, уткнувшись взглядом в пол. Лицо у него стало пунцовым, плечи опустились, вся недавняя уверенность слетела с него в один миг.
— Мам… там всё было непросто… Юристы сказали, так будет правильнее… ну, чтобы с документами и налогами не было лишних проблем…
— Какие ещё налоги, Роман?! — мать даже задохнулась от возмущения. — То есть ты здесь никто? Ты позволил этой… этой девчонке выставить тебя нахлебником в собственном доме?
— Он не был нахлебником, Евгения Сергеевна, — жёстко сказала Валерия. — Он был моим мужем.
Слово «был» прозвучало так отчётливо, что спорить с ним уже не имело смысла.
— Но, судя по всему, ему надоело им быть, раз он спокойно смотрит, как вы выносите вещи его родной дочери в коридор, чтобы освободить комнату для женщины, которая лично мне никто.
— Никто?! — свекровь попыталась снова взять привычный командный тон, но голос её дрогнул. — Это тётя твоего мужа! Значит, и твоя родня!
— Моя родня — моя дочь, — ровно ответила Валерия и достала из сумки телефон. — А теперь слушайте внимательно. Сейчас ровно семь вечера. У вас двоих есть два часа. Ровно два.
— Для чего? — Роман растерянно моргнул.
— Чтобы собрать твои вещи. Все. Костюмы, удочки, книги, коробки с проводами и эту нелепую коллекцию пивных кружек, которую ты почему-то считаешь семейной ценностью. За два часа вы складываете всё и покидаете мою квартиру. Завтра утром я меняю замки. А завтра днём приедет тётя Тамара, и встречать её на вокзале будете уже вы. Заберёте к себе, Евгения Сергеевна. В вашу старую однокомнатную квартиру на окраине. Там ведь тоже можно разместиться, правда? Вы же сами только что сказали: в тесноте, да не в обиде.
— Да как у тебя язык повернулся! — взвизгнула Евгения Сергеевна, схватившись за грудь. — Ромочка! Ты слышишь? Она меня выгоняет! Твою мать из дома гонит! Я полицию вызову! Я всем расскажу, что она творит! Ты что, позволишь ей выставить нас на улицу?
— Полицию вызову я, если через два часа вы не выйдете отсюда с чемоданами, — спокойно произнесла Валерия, уже открывая нужный номер в телефоне. — И не сомневайтесь, участковый разберётся быстро, когда увидит выписку из Государственного реестра вещных прав и брачный договор. А если вещи Киры немедленно не вернутся в её комнату и не будут расставлены так, как стояли, наряд приедет уже сейчас — по факту порчи чужого имущества и хулиганства.
Евгения Сергеевна застыла с приоткрытым ртом. Она то раскрывала его, то снова закрывала, напоминая рыбу, выброшенную на берег. На лице у неё проступили неровные красные пятна. Всю жизнь она привыкла давить, приказывать, устраивать сцены и получать своё. Так она когда-то держала в руках покойного мужа, так годами управляла Романом, не позволяя ему взрослеть по-настоящему. Но сейчас перед ней стояла женщина, в чьём взгляде не осталось ни страха, ни растерянности, ни желания уступить.
— Ромочка… — тонко пискнула мать, уже совсем не похожая на грозную хозяйку положения. — Ну скажи ей. Ты мужчина или кто?
Роман поднял глаза на Валерию. В них металась паника.
— Лер… ну хватит. Давай успокоимся. Мама сорвалась, да, перегнула с тётей Тамарой, я это понимаю. Я поговорю с ней. Мы найдём Тамаре комнату где-нибудь за городом или в пригороде, скинемся, всё решим. Не надо рушить семью. Мы же семь лет вместе. Неужели из-за какого-то детского столика всё перечеркнёшь?
— Не из-за столика, Роман, — Валерия медленно покачала головой. — А из-за того, что ты позволил его выбросить. Из-за того, что за семь лет так и не понял, кто для тебя семья. Твоя семья сейчас сидит в комнате и боится выйти, потому что чужая женщина командует в её доме, а её отец стоит рядом и поддакивает. Время пошло. Семь часов две минуты.