Валерия не стала выслушивать, что последует дальше. Она молча повернулась, прошла в спальню и закрыла за собой дверь так плотно, будто отрезала эту комнату от всего происходящего в коридоре.
Кира сидела на кровати, обхватив колени руками и уткнувшись в них подбородком. Когда девочка увидела маму, то подняла на неё испуганные глаза и едва слышно спросила:
— Мамочка, бабушка злится, потому что я плохая?
У Валерии болезненно перехватило дыхание. В груди словно что-то сжали железными пальцами. Она подошла к дочери, опустилась рядом на край кровати и крепко прижала к себе её тоненькое, дрожащее тело.
— Нет, родная моя. Ты у меня самая добрая, самая чудесная, самая любимая девочка на всём свете. Бабушка злится не из-за тебя. Просто она иначе не умеет. Но я обещаю: больше никто не тронет твои вещи. Никто не выгонит тебя из твоей комнаты. Это твой дом, Кира. Твой. Всегда.
За дверью в это время начался настоящий ураган. Сначала почти полчаса из прихожей доносились надрывные вопли Евгении Сергеевны. Она проклинала Валерию, вспоминала каждый пирожок, которым её когда-либо угощали в этой квартире, называла сына слабаком и пугала всех подряд расплатой свыше. Роман то пытался урезонить мать, то подходил к спальне и стучал костяшками пальцев в дверь, умоляя Валерию «не устраивать цирк» и «поговорить нормально, по-человечески».
Валерия не отзывалась. Она сидела рядом с Кирой и негромко читала ей сказку про муми-троллей. Голос звучал ровно, без единой дрожащей нотки, хотя внутри у неё всё ещё ходило ходуном от пережитого унижения и напряжения.
Ближе к восьми вечера крики постепенно стихли, сменившись нервной суетой. Евгения Сергеевна, видимо, наконец поняла, что напором дверь не взять, и занялась спасением того, что считала «семейным добром». Из детской послышался скрежет передвигаемой мебели: столик и коробку с игрушками поспешно вернули обратно. Потом начались сборы. Роман хлопал шкафами, шуршал большими мусорными пакетами, в которые кое-как запихивал джинсы, свитера и какие-то свои вещи. Мать командовала им с таким трагическим пафосом, будто они покидали не квартиру, а осаждённую крепость.
— Сервиз не забудь! Тот, что я вам на годовщину дарила! Не оставляй этой гадюке! И плед шерстяной бери, у меня на раскладушке замёрзнешь!
Из спальни Валерия вышла ровно в восемь сорок пять.
В коридоре уже стояли четыре огромных дорожных чемодана, две клетчатые базарные сумки, распухшие от вещей, и целая связка вешалок с зимними куртками. Роман, побледневший и мокрый от пота, стоял в расстёгнутом пуховике и растерянно смотрел в пол. Евгения Сергеевна успела облачиться в своё драповое пальто с потёртым воротником и теперь злобно натягивала перчатки.
— Ключи, — спокойно сказала Валерия и протянула раскрытую ладонь.
Роман тяжело выдохнул, полез в карман и достал связку с брелоком в виде футбольного мяча. Ключи коротко звякнули, падая ей на ладонь.
— Ты ещё пожалеешь, Лера, — проговорил он тихо, но с явной обидой. — Таких мужиков, как я, не подбирают на каждом углу. Я не пил, деньги домой приносил, всё руками умел сделать… А ты из-за какой-то мелочи всё перечеркнула. Кому ты нужна будешь с ребёнком?
Валерия посмотрела на него с почти искренним недоумением. В этот миг вдруг стало предельно ясно: перед ней не муж, не близкий человек, а совершенно чужой мужчина, пустой и мелкий. И она не могла понять, как прожила рядом с ним семь лет. Как умудрялась не замечать этой липкой трусости, этого вечного желания спрятаться за чужую спину, особенно за материнскую юбку.
— Себе буду нужна, Роман. И дочери. Этого достаточно. А теперь — уходите. Евгения Сергеевна, ваши ключи.
Свекровь прожгла её взглядом, в котором плескалась ничем не прикрытая ненависть. Потом с силой бросила свою связку на тумбочку у зеркала и сквозь зубы процедила:
— Ещё приползёшь. На коленях проситься будешь. Только поздно будет. Мы Тамару устроим, а Роману найдём такую жену, что ты рядом и стоять не посмеешь: молодую, хозяйственную, воспитанную. Не то что ты, бесприданница вертлявая.
— Всего доброго, — ровно ответила Валерия и распахнула входную дверь на лестничную площадку.
Сумки к лифту они перетаскивали молча. Только колёса чемоданов глухо стучали по полу, да Евгения Сергеевна тяжело сопела, не желая больше произносить ни слова. Когда за ними наконец захлопнулась тяжёлая металлическая дверь, Валерия прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, оказавшись прямо на полу.
Слёзы хлынули внезапно. Но это были не слёзы горя. Скорее — огромного, почти физического облегчения. Казалось, из квартиры наконец выпустили ядовитый удушливый воздух, который годами скапливался по углам, отравляя всё вокруг. И теперь комнаты впервые за долгое время наполнились чем-то лёгким, свежим, живым.
Она просидела у двери минут десять. Потом поднялась, провела ладонями по мокрому лицу, подошла к зеркалу, кое-как пригладила растрёпанные волосы и направилась в детскую.
Там всё было перевёрнуто. Книги валялись кучей, несколько ящиков комода были выдвинуты, а на светлом ковре отчётливо темнел грязный след от ботинка Евгении Сергеевны. Но столик с нарисованной земляникой стоял у окна, на своём законном месте, освещённый мягким тёплым светом ночника.
Кира осторожно выглянула из-за двери.
— Они ушли?
— Ушли, солнышко, — Валерия улыбнулась и раскрыла объятия. — Совсем ушли. Теперь здесь хозяйничаем только мы с тобой.
Девочка с радостным писком бросилась к ней, обвила шею худенькими руками и прижалась щекой к маминой щеке.
— Значит, мою комнату больше никто не заберёт?
— Никто. Никогда, — твёрдо сказала Валерия.
Следующие три дня прошли как сквозь густой туман.
В субботу утром приехал мастер и установил в двери два новых замка с защитными броненакладками.